Амин Маалуф. Крестовые походы глазами арабов (мусульман). Часть пятая. Отсрочка (1187-1244)

006     Каждый раз, овладевая каким-нибудь франкским городом или крепостью, скажем Акрой, Аскалоном или Иерусалимом, Салахеддин позволял вражеским рыцарям и солдатам удаляться в Тир, так что город стал практически неприступен. Приморские франки отправляли послания тем, кто был за морями, и те обещали придти им на помощь. Не следует ли сказать, что именно сам Салахеддин некоторым образом организовал оборону Тира против его армии?

Амин Маалуф
КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ ГЛАЗАМИ
АРАБОВ (МУСУЛЬМАН)
044

Часть пятая. Отсрочка (1187-1244).

Когда правитель Египта решил отдать франкам Иерусалим, все страны ислама потрясла буря возмущения.

Сибт-Ибн-аль-Джаузи, арабский хронист (1186-1256).

Глава одиннадцатая. Несостоявшаяся встреча.

Почитаемый как герой после отвоевания Иерусалима, Саладин не стал менее подверженным критике: дружеской критике со стороны близких людей и всё более язвительным нападкам со стороны противников.

Салахеддин, – говорит Ибн аль-Асир, – никогда не выказывал твёрдости в своих решениях. Когда он осаждал какой-нибудь город, и его защитники сопротивлялись некоторое время, он охладевал и снимал осаду. А ведь монарх не должен поступать так, даже если судьба ему благоприятствует. Лучше иногда потерпеть неудачу, оставшись твёрдым, чем иметь успех и затем расточить плоды своей победы. Ничто лучше не иллюстрирует эту истину, нежели поведение Салахеддина в отношении Тира. То, что мусульмане потерпели неудачу перед этим городом, исключительно его вина.

Не проявляя открытой враждебности, моссульский историк, верный династии Зенги, постоянно сдержан по отношению к Саладину. После Гиттина, после Иерусалима, Ибн аль-Асир присоединился к общему восторгу арабского мира, что, однако, не мешало ему без всяких послаблений отмечать ошибки героя. И в том, что касается Тира, упрёки историка совершенно справедливы.

Каждый раз, овладевая каким-нибудь франкским городом или крепостью, скажем Акрой, Аскалоном или Иерусалимом, Салахеддин позволял вражеским рыцарям и солдатам удаляться в Тир, так что город стал практически неприступен. Приморские франки отправляли послания тем, кто был за морями, и те обещали придти им на помощь. Не следует ли сказать, что именно сам Салахеддин некоторым образом организовал оборону Тира против его армии?

Нельзя, конечно упрекать султана за великодушие, которое он проявлял в отношении побеждённых. Его нежелание проливать бесполезную кровь, его строгое соблюдение обязательств, трогательная благородность всех его поступков, имеют в глазах Истории такую же ценность, как и его завоевания. И, тем не менее, нельзя отрицать, что он совершил серьёзный политический и военный промах. Он знал после захвата Иерусалима, что бросает вызов Западу и что тот отреагирует. В этих условиях разрешить десяткам тысяч франков обосноваться в Тире, наиболее укреплённом городе побережья, значило создать идеальный плацдарм для нового вторжения. Самое главное было то, что в отсутствие короля Ги, всё ещё находившегося в плену, рыцари нашли вожака, обладавшего чрезвычайной упорностью, человека, которого арабские хронисты зовут «аль-Маркиш», маркиз Конрад Монферратский, недавно прибывший с Запада.
Саладин, хотя и сознавал опасность, но недооценивал её. В ноябре 1187 года, через несколько недель после завоевания Святого Града, он начал осаду Тира. Но делал он это без особой решительности. Древний финикийский город не мог быть взят иначе как при массированной поддержке египетского флота. Саладин знал это. Однако он предстал перед стенами города со всего лишь десятью судами, пять из которых были скоро сожжены защитниками в результате дерзкой и неожиданной атаки. Остальные корабли отплыли в направлении Бейрута. Лишившись военного флота, мусульманская армия могла наступать лишь с узкого горного карниза, соединявшего город с материком. В этих условиях осада могла длиться месяцы. Тем более что франки под действенным руководством «аль-Маркиша», очевидно, были готовы драться до последнего. Утомлённые этой бесконечной кампанией, большинство эмиров советовало Саладину отступить. Султан мог бы с помощью золота убедить некоторых из них остаться с ним, но зимой солдаты стоили дорого, а государственная казна была пуста. Да и сам он устал. Поэтому он демобилизовал половину своих войск и, сняв осаду, отправился на север, где можно было отвоевать немало городов и крепостей без особых усилий.
Это был новый триумфальный марш мусульманской армии: Латакия, Тартус, Баграс, Сафита, Каукаб… – список завоеваний был длинным. Проще перечислить, что осталось у франков на Востоке: Тир, Триполи, Антиохия с её гаванью и ещё три изолированных крепости. Но наиболее дальновидные лица в окружении Саладина не могли заблуждаться на этот счёт. Стоит ли заниматься новыми завоеваниями, если нельзя быть уверенным в том, что это предотвратит новое вторжение? Сам султан демонстрировал полнейшую безмятежность. «Если франки придут из-за моря, их постигнет та же судьба, что и живущих здесь!» – сказал он, когда сицилианский флот показался перед Латакией. При этом он не остановился перед тем, чтобы выпустить Ги в июле 1188 года, заставив, правда, того торжественно поклясться, что он никогда больше не поднимет оружие против мусульман.
Этот последний подарок стоил ему дорого. В августе 1189 года франкский король, изменив своему слову, прибыл и стал осаждать приморский город Акра. Силы, которыми он располагал, были скромными, но с этого времени суда стали приходить каждый день, выливая на побережье одну за другой волны западных воителей.

После падения Иерусалима, – рассказывает Ибн аль-Асир, – франки стали носить чёрную одежду и отправлялись за море, чтобы просить помощи во всех странах и особенно у Великого Рума. Чтобы побудить людей к мщению, они носили рисунок, изображавший Мессию, да снизойдёт на него мир, залитого кровью и рядом – нещадно бьющего его араба. Они говорили: «Посмотрите! Вот Мессия, а вот Мухаммед, мусульманский пророк, который убивает его!» Взволнованные франки собирались в поход, включая женщин, а те, кто не мог пойти, оплачивали расход тех, кто шёл сражаться вместо них. Один из вражеских пленников рассказывал мне, что он единственный сын своей матери, которая продала дом, чтобы снарядить его. Религиозные и душевные побуждения франков были таковы, что они оказывались готовы преодолеть невероятные трудности, чтобы добиться своего.

Действительно, с первых дней сентября войско Ги получало подкрепления непрерывно. Так началось сражение у Акры, одна из наиболее долгих и мучительных франкских кампаний. Акра была построена на полуострове, имевшем форму носа: на юге находился порт, на западе – море, с севера и востока – две мощные стены, которые сходились под прямым углом. Город находился в двойном окружении. Вдоль стен, которые прочно удерживались мусульманским гарнизоном, франки образовывали всё более плотную дугу осады, но они должны были защищаться от находившейся в их тылу армии Саладина. Поначалу эта армия пыталась окружить и уничтожить франков. Но скоро Саладин понял, что это ему не удастся. Хотя мусульмане и одерживали победы во многих стычках, франки немедленно восполняли потери. Каждый день из Тира или из-за моря к ним прибывала очередная порция воинов.
В октябре 1189 года, когда битва у Акры была в самом разгаре, Саладин получил из Алеппо известие о том, что к Константинополю и далее в направлении Сирии приближается «король аламанов», император Фридрих Барбаросса с двумястами или двумястами пятьюдесятью тысячами солдат. Султан был очень обеспокоен этим, сообщает нам верный Бахаеддин, находившийся тогда рядом с Саладином. «Видя крайнюю серьёзность положения, он счёл необходимым призвать всех мусульман к джихаду и сообщить калифу о ходе событий. Он поручил мне встретиться с правителями Синджара, Джазиры, Моссула и Ирбиля и побудить их выступить со своими воинами для участия в джихаде. Затем я должен был отправиться в Багдад, чтобы добиться действий от главы правоверных, что я и сделал». Чтобы вывести калифа из летаргического состояния, Саладин сообщил ему в письме, что «папа, который находится в Риме, велел франкскому народу идти на Иерусалим». Одновременно Саладин направил послания правителям Магриба и Испании, предлагая им придти на помощь своим братьям, «как это делают франки Запада по отношению к восточным единоверцам». Во всём арабском мире энтузиазм, вызванный отвоеванием, уступил место страху. Поговаривали, что месть франков будет ужасной, что предстоит новая кровавая бойня, что Святой Град будет вновь утрачен и что и Сирия и Египет попадут в руки завоевателей. Но в очередной раз случай или провидение оказались благосклонными к Саладину.
Триумфально пройдя через Малую Азию, германский император весной 1190 года достиг Коньи, столицы наследников Кылыч-Арслана, быстро овладел ею и отправил эмиссаров в Антиохию с вестью о своём прибытии. Армяне на юге Анатолии забили тревогу. Их священники направили Саладину послание, умоляя защитить их от этого нового франкского вторжения. Но вмешательство султана не понадобилось. 10 июня в сильную летнюю жару Фридрих Барбаросса купался в небольшой речке у подножия горы Таурус и, став, вне сомнения, жертвой сердечного приступа, утонул «в том месте, – говорит Ибн аль-Асир, – где вода едва доходила до бедра. Его армия рассеялась, и Аллах таким образом избавил мусульман от злодейства германцев, которые среди франков являются особо многочисленными и упорными».
Итак, немецкая угроза была чудесным образом устранена, но она несколько месяцев сковывала Саладина и мешала ему вступить в решительный бой с теми, кто осаждал Акру. Теперь же ситуация вокруг этого прибрежного палестинского города оказалась замороженной. Хотя султан и получил достаточно подкреплений, чтобы не опасаться контрнаступления, прогнать франков было уже невозможно. Между стычками рыцари и эмиры приглашали друг друга на пиры и спокойно беседовали, иногда даже предаваясь азартным играм, как сообщает Бахаеддин.

Однажды люди обоих лагерей, устав от сражений, решили устроить поединок между детьми. Два мальчика вышли из города, чтобы померяться силами с двумя юными неверными. В пылу борьбы один из мусульманских мальчиков прыгнул на своего соперника, опрокинул его и схватил за горло. Видя, что он может его убить, франки подошли и сказали ему: «Остановись! Теперь он твой пленник, и мы хотим его выкупить». Он взял два динара и отпустил противника.

Несмотря на подобные развлечения, положение воюющих сторон было не слишком весёлым. Было много убитых и раненных, свирепствовали эпидемии, а зимой затруднялось снабжение. Особенно беспокоило Саладина положение гарнизона Акры. По мере прибытия кораблей с Запада морская блокада становилась всё более суровой. Пару раз египетскому флоту, насчитывавшему несколько десятков кораблей, удавалось прорваться в гавань, но потери были тяжёлыми, и султан был вынужден прибегнуть к хитрости, чтобы накормить осаждённых. В июле 1190 года он велел подготовить в Бейруте большое судно, наполненное хлебом, сыром, луком и баранами.

На это судно взошла группа мусульман, – рассказывает Бахаеддин. – Они оделись как франки, побрили бороды, повесили на мачты кресты и для вида разместили на палубе свиней. Они приблизились к городу, спокойно проходя между вражескими кораблями. Их остановили и сказали: «Вы же идёте в Акру!» Изобразив удивление, наши ответили: «Неужели вы ещё не взяли город?» Франки, уверенные, что имеют дело с себе подобными, сказали: «Нет, мы ещё не взяли её». «Что ж, – сказали наши, – тогда мы причалим у лагеря, но за нами ещё одно судно. Его нужно скорее остановить, чтобы оно не пошло в город». Моряки из Бейрута по счастью заметили дорогой, что за ними следует франкский корабль. Вражеские суда тотчас направились к нему, тогда как наши на всех парусах устремились к Акре, где их встретили с криками радости, поскольку в городе царил голод.

Но такие уловки не могли повторяться часто, и поскольку армии Саладина не удавалось разжать тиски, Акра должна была в конце концов капитулировать. По мере того, как проходили месяцы, шансы для новой победы мусульман, нового Гиттина, казались всё более слабыми. Вместо того чтобы редеть, поток западных воинов только прибывал. В апреле 1191 года король Франции Филипп Август высадился со своими войсками в окрестностях Акры, а за ним, в начале июня, прибыл Ричард Львиное Сердце.

Этот английский король, «Малек аль-Инкитар», – говорит нам Бахаеддин, – был человеком храбрым, энергичным, дерзким в бою. Уступая в ранге королю Франции, он был богаче и более прославлен как воин. По пути он остановился на Кипре и овладел им, и когда он появился перед Акрой в сопровождении двадцати пять галер, забитых людьми и военным снаряжением, франки издали крики радости и зажгли большие костры, чтобы отпраздновать его прибытие. Что касается мусульман, то это событие наполнило их сердца страхом и дурными предчувствиями.

Тридцатитрёхлетний рыжеволосый гигант, носивший корону Англии, был прототипом воинственного и легкомысленного рыцаря, идейное благородство которого едва ли могло скрыть ошеломляющую грубость и полное отсутствие моральных ограничений. Но если никто из западных пришельцев не мог устоять перед его обаянием и несомненной харизмой, сам Ричард был очарован Саладином. С момента своего прибытия он искал встречи с ним. В послании к аль-Адилю он просил устроить встречу с его братом. Султан ответил без промедления: «Короли встречаются только после заключения договора, ибо негоже знакомиться и трапезничать вместе и в то же время воевать», но он разрешил своему брату встретиться с Ричардом при условии, что каждый из них будет окружён своими солдатами. Таким образом, контакты продолжались, но без особых результатов. «В действительности, – объясняет Бахаеддин, – намерения франков, направлявших к нам своих послов, состояло главным образом в том, чтобы узнать наши сильные стороны и наши слабости. Мы же, принимая их, имели ту же самую цель». Хотя Ричард искренне стремился к знакомству с завоевателем Иерусалима, он, конечно, прибыл на Восток не для переговоров.
Покуда продолжались эти обмены посланниками, английский король активно готовился к последнему штурму Акры. Совершенно отрезанный от мира, город жил впроголодь. Лишь немногие великолепные пловцы могли ещё добраться сюда, рискуя своей жизнью. Бахаеддин рассказывает о подвиге одного из этих людей.

Речь идёт, – говорит он, – об одном из наиболее удивительных и наиболее показательных эпизодов этого сражения. Был такой мусульманский пловец по имени Исса, который имел обыкновение нырять ночью под вражеские корабли и выплывать с другой стороны, где его поджидали осаждённые. Обычно он переправлял привязанные к его поясу деньги и письма, адресованные гарнизону. Однажды ночью, когда он нырял с тремя сумками, в которых были тысяча динаров и множество писем, его обнаружили и убили. Мы очень скоро узнали, что случилось несчастье, поскольку Исса всегда сообщал нам о своём прибытии, выпуская к нам голубя из города. Но в эту ночь мы не получили никакого известия. Через несколько дней жители Акры, находившиеся у воды, увидели тело, выброшенное на берег волнами. Приблизившись, они узнали пловца Иссу, который как всегда имел на поясе золото и воск, чтобы запечатать письма. Видели ли вы когда-нибудь человека, который выполнил свою миссию после смерти также примерно, как он делал это ещё живой?

Но героизма отдельных арабских воинов было недостаточно. Положение гарнизона Акры стало критическим. В начале лета 1191 года призывы осаждённых превратились в крики отчаяния: «Мы находимся на пределе наших сил и нам не остаётся ничего иного, как капитуляция. Завтра, если вы ничего не сделаете для нас, мы попросим пощады и покинем город». Саладин впал в депрессию. Теперь он утратил все иллюзии относительно осаждённого города и плакал горькими слезами. Приближенные опасались за его здоровье, и доктора прописали ему снадобье для успокоения. Он велел глашатаям идти и кричать по всему лагерю, что начинается массивная атака для освобождения Акры. Но эмиры не последовали призывам. «Зачем, – вопрошали они, – бесполезно подвергать опасности всю мусульманскую армию?» Франки ныне столь многочисленны и столь укреплены, что любое наступление будет самоубийственным.
11 июля 1191 года, после двух лет осады, на стенах Акры вдруг появилось знамя с изображением креста.

Франки громко закричали от радости, тогда как в нашем лагере все оторопели. Солдаты плакали и горевали. Что до султана, то он был подобен матери, которая только что потеряла своё дитя. Я пошёл повидать его и сделал всё возможное, чтобы его утешить. Я сказал ему, что теперь надо думать о будущем Иерусалима и прибрежных городов и заняться судьбой мусульман, пленённых в Акре.

Превозмогая боль, Саладин отправил посланника к Ричарду, чтобы обсудить условия освобождения узников. Но англичанин спешил. Решив использовать свой успех для начала широкого наступления, он не находил времени, чтобы заниматься пленными ещё в большей степени, чем султан четырьмя годами ранее, когда франкские города один за другим попадали в его руки. Единственное отличие состояло в том, что Саладин, не желая возиться с пленными, отпускал их.
Ричард же предпочёл их истребить. Две тысячи семьсот солдат гарнизона Акры были собраны перед стенами города вместе с примерно тремя сотнями женщин и детей из их семей. Связанные верёвками и представлявшие собой одну живую массу, они подверглись ожесточённой атаке франкских воителей, вооружённых саблями, копьями и даже камнями. Бойня продолжалась, пока не стихли последние стенания. Решив таким образом проблему самым оперативным способом, Ричард покинул Акру во главе своих войск. Он направился к югу вдоль побережья, сопровождаемый своей флотилией, тогда как Саладин пошёл параллельным путём через внутренние земли. Стычек между двумя армиями было много, но ни одна из них не стала решающей. Султан понимал теперь, что он не сможет помешать агрессорам снова взять под свой контроль прибрежную зону Палестины и ещё в меньшей степени – уничтожить их армию. Его стремления ограничивались тем, что он сдерживал их, преграждая им любым способом путь к Иерусалиму, потеря которого была бы ужасной для ислама. Он чувствовал, что переживает самые мрачные часы своей жизни. Глубоко огорчённый, он, однако, старался сохранить моральный дух своих войск и своих приближенных. Он признавался им в том, что терпит серьёзные неудачи, но при этом говорил, что он и его народ находятся у себя дома, а франкские короли всего лишь участвуют в экспедиции, которая рано или поздно закончится. Разве король Франции не покинул Палестину, проведя на Востоке сто дней? И этот король Англии, разве он не говорил всё время, что спешит вернуться в своё далёкое королевство?
И правда, Ричард всё чаще делал дипломатические шаги. В сентябре 1191 года, когда его войскам удалось добиться некоторых успехов, в частности на прибрежной равнине Арсуф, к северу от Яффы, он стал настаивать на заключении скорейшего договора в письмах к аль-Адилю.

Умирают и ваши и наши, – говорил он ему в одном из посланий, – земля разорена, и дело совсем не ладится и у вас и у нас. Не кажется ли тебе, что этого достаточно? У нас только три причины для раздора: Иерусалим, Истинный Крест и земля. Что касается Иерусалима, то это наша святыня и мы никогда не откажемся от неё, даже если нам придётся биться до последнего. Относительно земли, мы бы хотели владеть тем, что находится к западу от Иордана. Что же до Креста, то для вас это только кусок дерева, тогда как для нас он бесценен. Пусть султан отдаст его нам, и пусть настанет конец этой изнурительной борьбе.

Аль-Адиль незамедлительно сообщил обо всём брату, который, прежде чем ответить, посоветовался со своими главными помощниками:

Святой Град столь же наш, как и ваш; для нас он даже важнее, потому что именно сюда совершил наш Пророк своё чудесное ночное путешествие и именно тут будут собраны все мусульмане в день Последнего Суда. Поэтому не может быть и речи о его оставлении. Мусульмане не покинут его никогда. Что касается земли, то она всегда была нашей, а ваш захват её – лишь временное явление. Вы смогли обосноваться здесь только по причине слабости мусульман, живших тут прежде, но раз уж началась война, мы не позволим вам пользоваться вашими владениями. А Крест представляет собой важный козырь в наших руках, и мы не расстанемся с ним, не добившись взамен важных уступок в пользу ислама.

Жёсткость обоих посланий не должна вводить в заблуждение. Хотя каждый представлял свои максимальные требования, ясно, что компромисс не исключался. Действительно, через три дня после этого обмена посланиями, Ричард сделал брату Саладина очень любопытное предложение.

Аль-Адиль вызвал меня, – рассказывает Бахаеддин, – чтобы сообщить мне о результатах последнего обмена письмами. Согласно предложенному соглашению, Аль-Адиль должен был взять в жёны сестру короля Англии. Последняя была вдовой умершего правителя Сицилии. Англичанин привёз её с собой на Восток и предложил ей выйти замуж за аль-Адиля. Новобрачные будут жить в Иерусалиме. Король отдаст те земли, которыми владеет, от Акры до Аскалона, своей сестре, которая станет королевой побережья, «сахеля». Султан же отдаст свои приморские владения брату, который будет королём сахеля. Крест будет доверен им, а пленники с обеих сторон получат свободу. Потом, после заключения мира, король Англии вернётся в свою заморскую страну.

Очевидно, аль-Адиль был прельщён. Он поручил Бахаеддину сделать всё возможное, чтобы убедить Саладина. Хронист обещал попробовать.

Я предстал перед султаном и повторил то, что услышал. Он сразу сказал мне, что не видит тут ничего, что было бы неприемлемо, но что, по его мнению, король Англии сам никогда не пойдёт на такое соглашение и что тут имеет место какая-то насмешка или хитрость. Я трижды просил его дать одобрение, что он и сделал. Тогда я вернулся к аль-Адилю, чтобы сообщить ему о согласии султана. Аль-Адиль поспешил отправить во вражеский лагерь посланника с ответом. Но проклятый англичанин велел сказать ему, что его сестра страшно разгневалась, когда он представил ей своё предложение: она поклялась, что никогда не отдаст себя мусульманину!

Как и предполагал Саладин, Ричард пробовал схитрить. Он надеялся, что султан отвергнет его план в целом, и это сильно не понравится аль-Адилю. Приняв предложение, Саладин, напротив, вынудил франкского монарха открыть свою двойную игру. Действительно, на протяжении многих месяцев Ричард пытался наладить с аль-Адилем особые отношения, называя его «мой брат», потакая его амбициям, дабы использовать против Саладина. Подобная тактика была в то время обычным делом. Султан, со своей стороны, применял аналогичные методы. Ведя переговоры с Ричардом, он одновременно договаривался с правителем Тира, «аль-Маркишем Конрадом», отношения которого с английским монархом были крайне напряжёнными, поскольку он подозревал, что Ричард хочет забрать его владения. Он дошёл до того, что предложил Саладину союз против «морских франков». Хотя султан не воспринял это предложение всерьёз, он воспользовался им, чтобы усилить своё дипломатическое давление на Ричарда, который был столь недоволен политикой маркиза, что через несколько месяцев организовал его убийство!
После того, как все манёвры короля Англии провалились, он попросил аль-Адиля устроить ему встречу с Саладином. Но ответ последнего был тот же, что и несколькими месяцами ранее:

Короли встречаются только после заключения договора. И как бы то ни было, – добавлял он, – я не понимаю твой язык, и ты не понимаешь мой, и нам нужен переводчик, которому бы мы оба доверяли. Пусть такой человек будет послом между нами. Когда мы достигнем соглашения, мы встретимся, и между нами воцарится дружба.

Переговоры тянулись ещё год. Укрепившись в Иерусалиме, Саладин не спешил. Его мирные предложения были просты: каждый сохраняет то, чем владеет; что касается франков, то, если они согласятся, пусть совершают паломничества в Святой Град безоружные, но город останется в руках мусульман. Ричард, горевший желанием встретиться с султаном, пробовал форсировать ход событий, дважды устраивая походы на Иерусалим, но не нападал на него. Наконец, чтобы дать выход своей избыточной энергии, он на протяжении нескольких месяцев занимался сооружением грозной крепости у Аскалона, мечтая превратить её в опорный пункт для будущей экспедиции в Египет. Когда строительство завершилось, Саладин потребовал, чтобы крепость перед заключением мира была снесена до основания.
В августе 1192 года Ричард находился на грани нервного срыва. Тяжело больной, покинутый многими рыцарями, упрекавшими его в том, что он не попытался вновь овладеть Иерусалимом, обвиняемый в убийстве Конрада и осаждаемый друзьями, требовавшими немедленного возвращения в Англию, он не мог больше откладывать свой отъезд. Он чуть ли не умолял Саладина оставить ему Аскалон. Но ответ был отрицательным. Тогда он направил очередного посла, повторяя своё пожелание и добавляя, что если приемлемый мир не будет заключён через шесть дней, «он будет вынужден провести зиму здесь». Этот завуалированный ультиматум заставил Саладина улыбнуться. Попросив посла присесть, он обратился к нему со следующими словами: «Ты скажешь королю, что я не уступлю в том, что касается Аскалона! Что же до его плана провести здесь зиму, то это, я думаю, дело неизбежное. Он ведь знает, что землю, которой он владеет, у него отберут, как только он уйдёт. Возможно даже, что её отберут и до его ухода. Неужели он действительно хочет провести тут зиму, находясь в двух месяцах пути от своей семьи и от своей страны, будучи в своём лучшем возрасте и имея возможность наслаждаться жизнью? Я же смогу провести здесь зиму, лето, потом ещё зиму и ещё лето, потому что нахожусь среди моих детей и близких, которые заботятся обо мне, и у меня есть армия для лета и другая армия для зимы. Я старый человек, которому осталось только радоваться, что он живёт. Я останусь тут и подожду, пока Аллах даст победу одному из нас».
Очевидно, эти слова произвели на Ричарда впечатление, поскольку через несколько дней он дал знать, что готов отказаться от Аскалона. И вот в конец сентября 1192 года был подписан договор на пять лет. Франки сохраняли за собой прибрежную зону от Тира до Яффы и признавали власть Саладина над остальными землями, в том числе и над Иерусалимом. Воины Запада, получив гарантии султана, устремились в Святой Град, чтобы помолиться на могиле Христа. Саладин учтиво принимал наиболее знатных паломников, даже приглашая их разделить с ним трапезу и подтверждая в их присутствии свою твёрдую решимость сохранить свободу поклонения святыням. Но сам Ричард отказался ехать в Иерусалим. Он не хотел входить в качестве гостя в тот город, в который он обещал войти как завоеватель. Через месяц после заключения мира он покинул Восток, так и не увидев ни Гроб Господень, ни Саладина.
Султан в конце концов вышел победителем из этого мучительного противоборства с Западом. Правда франки захватили несколько городов и получили отсрочку почти на сто лет. Но они уже никогда больше не смогли создать государство, которое бы могло диктовать свои условия арабскому миру. Фактически они уже не имели больше государств, а только поселения.
Несмотря на свои успехи Саладин чувствовал себя разбитым и несколько ослабленным. Он уже вовсе не был похож на харизматичного героя Гиттина. Его власть над эмирами уменьшилась, его хулители становились всё более и более язвительными. Физически он сильно сдал. По правде говоря, его здоровье никогда не было отличным, что вынуждало его уже много лет регулярно обращаться за помощью к придворным врачам в Дамаске и в Каире. В частности в египетской столице он прибегал к услугам знаменитого арабского «табиба» иудейской веры из Испании Мусы ибн-Маймуна, более известного под именем Маймонид. Помощь врача была особенно необходимой, поскольку в самый разгар войны с франками султан был подвержен частым приступам малярии, которые на долгие дни приковывали его к постели. Но в 1192 году его врачи были обеспокоены не развитием какой-либо болезни, а его общей слабостью, чем-то вроде преждевременного старения, которое констатировали все, кто находился около султана. Саладину шёл ещё только пятьдесят пятый год, но он сам ощущал, что его конец близок.
Последние дни своей жизни Саладин провёл мирно в своём любимом городе Дамаске в кругу родных и друзей. Бахаеддин больше не покидал его, любовно отмечая каждый из его жестов. В четверг 18 февраля 1193 года он встретился с ним в цитадели в дворцовом саду.

Султан сидел в тени, окружённый самыми юными из его детей. Он спросил, кто ожидает его во дворце. «Послы франков, – ответили ему, – а также группа эмиров и вельмож». Он велел позвать франков. Когда они предстали перед ним, у него на коленях сидел один из его малышей, эмир Абу-Бакр, которого он нежно любил. При виде франков с их бритыми лицами, подстриженными волосами и в странных одеяниях, ребёнок испугался и стал плакать. Султан извинился перед франками и прервал встречу, не выслушав то, что они хотели ему сообщить. Потом он спросил меня: «Ел ли ты сегодня что-нибудь?» Это была его манера приглашать к трапезе. Он сказал ещё: «Пусть нам принесут что-нибудь поесть!» Нам принесли рис с простоквашей и другие лёгкие блюда, и он поел. Это ободрило меня, поскольку я думал, что он совсем потерял аппетит. Некоторое время он чувствовал себя плохо и ничего не брал в рот. Он с трудом передвигался и извинялся по этому поводу перед людьми.

В этот четверг Саладин почувствовал себя настолько хорошо, что встретил верхом караван паломников, вернувшихся из Мекки. Но через два дня он уже не смог подняться. Мало-помалу он впал в летаргическое состояние. Когда весть о его болезни разнеслась по городу, жители Дамаска стали опасаться, что в их городе скоро восторжествует анархия.

Боясь грабежей, с рынков увезли ткани. И каждый вечер, когда я уходил от постели султана, чтобы вернуться домой, на моём пути собирались люди, пытавшиеся понять по выражению моего лица, не случилось ли уже неизбежное.

2 марта вечером комнату больного наполнили женщины дворца, которые не могли удержаться от слёз. Состояние Саладина было столь критическим, что его старший сын аль-Афдаль попросил Бахаеддина и другого помощника султана, кади аль-Фадиля, провести ночь в цитадели. «Это было бы неразумно, – ответил кади, – ибо, если горожане не увидят нас уходящими, они подумают о худшем, и могут произойти грабежи». Чтобы наблюдать за больным, пригласили шейха, который жил в цитадели.

Он читал стихи из Корана, говорил об Аллахе и о жизни после смерти, а султан лежал без сознания. Когда я пришёл на следующее утро, он уже был мёртв. Да сжалится над ним Аллах! Мне рассказали, что когда шейх читал стих, где было сказано: «Нет иного бога кроме Аллаха, и к нему я возвращаюсь», султан улыбнулся, его лицо осветилось, и после этого он испустил дух.

Узнав вскоре о его смерти, многие жители Дамаска направились к цитадели, но стражники не позволили им войти. Только великие эмиры и главные улемы получили разрешение принести свои соболезнования аль-Афдалю, старшему сыну покойного, восседавшему в одном из залов дворца. Поэтам и проповедникам было велено хранить молчание. Самые юные из детей Саладина выходили на улицу и присоединялись к плачущей толпе.

Эти невыносимые сцены, – рассказывает Бахаеддин, – продолжались до полуденной молитвы. Потом тело обмыли и одели в саван; всё необходимое для этого пришлось заимствовать, ибо у султана не было ничего своего. Хотя меня пригласили на церемонию обмывания, которую проводил улем ад-Давлахи, я не нашёл в себе мужества присутствовать. После полуденной молитвы гроб, обёрнутый сукном, вынесли наружу. Увидев похоронную процессию, толпа разразилась жалобными криками. Потом группа за группой стала подходить, чтобы помолиться его праху. Потом султана отнесли в дворцовый сад, где за ним ухаживали во время его болезни, и похоронили в западном крыле. Его предали земле в час послеполуденной молитвы. Пусть Аллах освятит его душу и озарит его могилу!

Примечания автора:

Согласно мусульманской традиции Аллах отправил Пророка ночью в чудесное путешествие из Мекки к мечети аль-Акса, а потом вознёс на небеса. При этом имела место встреча с Иисусом и Моисеем, что символизировало преемственность «религий Святой Книги».
Для восточных людей – арабов, армян или греков, – борода была символом мужественности. Бритые лица большинства франкских рыцарей казались забавными, а иногда и позорными.
Среди многочисленных западных сочинений, посвящённых Саладину, следует упомянуть труд С. Лейн-Пуля, опубликованного в 1898 под названием «Саладин и падение Иерусалимского королевства» («Saladin and the fait of the kingdom of Jerusalem»), которое к несчастью долгое время было предано забвению. Оно переиздано в Бейруте (Khayat, 1964).

Глава двенадцатая. Справедливый и Превосходный.

После Саладина наступило то, что происходило после всех великих мусульманских правителей – гражданская война. Едва он умер, как его империя была расчленена. Один из его сыновей взял Египет, другой – Дамаск, а третий – Алеппо. К счастью, большинство из семнадцати его сыновей и единственная дочь были ещё слишком молоды, чтобы сражаться; это до некоторой степени ограничило фрагментацию государства. Но у султана было два брата и несколько племянников, каждый из которых хотел своей доли в наследстве, а если можно – то и всё. Прошло девять лет борьбы – с бесчисленными союзами, предательствами и убийствами – прежде чем империя Айюбидов вновь стала повиноваться одному владыке Аль-Адилю, («Справедливому»), искусному дипломату, который чуть было не стал родственником Ричарда Львиное Сердце.
Саладин относился с некоторым подозрением к своему младшему брату, слишком искусному собеседнику, слишком большому интригану, слишком амбициозному и легко находившему общий язык с западными людьми. Поэтому он дал ему небольшой фьеф: замок, отнятый у Рено Шатильонского, на восточном берегу реки Иордан. Саладин полагал, что из этого засушливого и почти необитаемого региона брат никогда не сможет претендовать на лидерство в империи. Но султан просчитался. В июле 1196 года Аль-Адиль отнял Дамаск у Аль-Афдала. Этот 26-летний сын Саладина оказался неспособным к управлению. Уступив все полномочия своему визирю Дийя Аль-Дину Ибн аль-Асиру (брату историка, оставившего нам этот рассказ), он предался алкоголю и наслаждениям гарема. Дядя сместил его с трона в результате заговора и изгнал в соседнюю крепость Сархад, где Аль-Афдал, терзаемый сожалением, поклялся отказаться впредь от распутной жизни, дабы посвятить её молитвам и медитации. В ноябре 1198 года другой сын Саладина, Аль-Азиз, владыка Египта, погиб, упав с коня во время охоты на волков в окрестностях пирамид. Аль-Афдал не мог более устоять перед искушением покинуть своё жилище отшельника и стать преемником брата, но дядя без большого труда лишил его новых владений и отправил обратно, как затворника. К 1202 году Аль-Адиль, которому было теперь 57 лет, стал неоспоримым владыкой империи Айюбидов.
Хотя ему не хватало харизмы и гения его сиятельного брата, он был хорошим администратором. Под его правлением арабский мир вступил в период покоя, процветания и терпимости. Сочтя, что священная война не имеет смысла после возвращения Иерусалима и ослабления франков, новый султан принял в отношении последних политику сосуществования и торговых обменов. Он даже поощрил несколько сотен итальянских купцов поселиться в Египте. На арабо-франкском фронте на несколько лет воцарилось беспрецедентное успокоение.
Пока Айюбиды были заняты внутренними разборками, франки попытались восстановить некоторый порядок на своей серьёзно потрёпанной территории. Перед тем, как покинуть Ближний Восток, Ричард доверил королевство Иерусалим, столицей которого теперь была Акра, одному из своих племянников, «аль-конду Герри», графу Анри Шампанскому. Что касается Ги де Лузиньяна, чей авторитет рухнул после поражения у Гитина, тот был отправлен в изгнание с почётом, став королём Кипра, где его династии предстояло править ещё четыре столетия. Чтобы компенсировать слабость своего государства, Анри Шампанский попытался заключить союз с ассасинами. Он лично отправился в Аль-Кахф, одну из их крепостей, и встретился там с их великим мастером. Синан, старец горы, умер незадолго до этого, но его преемник имел над сектой ту же самую абсолютную власть. Чтобы доказать это франкскому гостю, он приказал двум своим адептам броситься вниз с крепостного вала, что они и сделали, не медля ни секунды. Великий мастер собирался продолжить это демонстративное убийство, но Анри уговорил его остановиться. Союзный договор был заключён. Оказывая честь своему гостю, ассасины поинтересовались, нет ли у него на примете кого-нибудь, убийство которого он бы хотел им поручить. Анри поблагодарил их и обещал прибегнуть к их услугам при необходимости. Но по иронии судьбы, вскоре после этого визита племянник Ричарда погиб 10 сентября 1197 года, случайно выпав из окна своего дворца в Акре.
В течение нескольких недель, прошедших после этого, имели место единственные в этот период серьёзные столкновения. Дело в том, что фанатичные германские паломники захватили Сайду и Бейрут, но после этого были изрублены на куски по дороге к Иерусалиму. В это же самое время Аль-Адиль вернул себе Яффу. Но 1 июля 1198 года было подписано новое перемирие на 5 лет и 8 месяцев, договор, которым брат Саладина воспользовался, чтобы укрепить свою власть. Будучи мудрым государственным деятелем, он осознавал, что для того, чтобы предотвратить новое вторжение, недостаточно достичь взаимопонимания с франками на побережье: он должен обратиться непосредственно к Западу. Может быть стоит использовать добрые отношения с итальянскими купцами, чтобы убедить их не перевозить новые неконтролируемые армии на берега Египта и Сирии?
В 1202 году он рекомендовал своему сыну Аль-Камилю («Превосходному»), вице-королю Египта, вступить в переговоры с сиятельной республикой Венецией, главной морской державой Средиземноморья. Поскольку оба государства понимали язык прагматизма и коммерческих интересов, договор был заключён быстро. Аль-Камиль гарантировал венецианцам доступ к портам в дельте Нила, а именно – Александрию и Дамьетту, и предложил им необходимую защиту и содействие. В свою очередь, республика дожей обязалась не поддерживать какие-либо западные экспедиции против Египта. Итальянцы предпочли не раскрывать тот факт, что они уже подписали соглашение с группой западных князей, согласно которому за большую сумму должны были перевезти около 30 тысяч франкских воинов в Египет. Искусные дипломаты, венецианцы, решили не нарушать ни одного из своих обязательств.
Когда готовые к морской переправе рыцари прибыли в город на Адриатическом побережье, их тепло принял дож Дандоло. «Это был, – говорит нам Ибн аль-Асир, – очень старый, слепой человек; когда он садился на лошадь, ему нужен был человек, который бы эту лошадь вёл». Несмотря на свой возраст и свою немощь, Дандоло изъявил намерение лично участвовать в экспедиции под знаменем креста. Однако перед выходом в море он потребовал у рыцарей причитавшуюся сумму. Поскольку те попросили отсрочку выплаты, дож согласился на это лишь при условии, что поход начнётся с захвата портового города Зары, который был на протяжении многих лет конкурентом Венеции на Адриатике. Рыцари смирились с этим не без колебаний, ибо Зара была христианским городом под властью венгерского короля, верно служившего Римской церкви, но у них не было выбора: дож требовал или этой небольшой услуги, или немедленной выплаты обещанной суммы. Поэтому Зара подверглась нападению и разграблению в ноябре 1202 года.
Но венецианцы целились выше. Теперь они стали уговаривать руководителей экспедиции сделать заход в Константинополь, чтобы посадить на имперский трон молодого князя, угодного Западу. Хотя конечной целью дожа было, очевидно, достижение его республикой контроля над Средиземным морем, выдвигаемые им аргументы оказались искусными. Используя враждебность рыцарей по отношению к «еретикам»-грекам, расписывая им неисчислимые богатства Византии и убеждая их вожаков, что овладение столицей Рума позволит им осуществлять более действенные нападения на мусульманские страны, венецианцы добились принятия необходимого решения. В июне 1203 года венецианский флот появился перед Константинополем.

Царь Рума бежал без боя, – рассказывает Ибн аль-Асир, – и франки посадили на трон их молодого кандидата. Вся его власть состояла только в том, что она осуществлялась от его имени, тогда как все решения принимались франками. Они обложили людей очень тяжёлыми податями и, когда уплата оказалась невозможной, они захватили всё золото и сокровища, даже те, что украшали кресты и изображения Мессии, да будет мир ему! Тогда жители Рума восстали, убили этого молодого царя, потом изгнали франков из города и закрыли ворота. Поскольку их силы были невелики, они отправили посла к Сулейману, сыну Кылыч-Арслана, правителю Коньи, чтобы он пришёл им на помощь. Но тот не мог этого сделать.

Рум не имел средств для эффективной обороны. Мало того, что его армия в основном состояла из франкских наёмников, но ещё и многочисленные агенты Венеции действовали внутри города. В апреле 1204 года, после всего лишь недельного сражения, город был захвачен и подвергнут разграблению и бойне. Иконы, статуи, книги, бесчисленные предметы искусства, памятники греческой и византийской цивилизаций были похищены или уничтожены, а тысячи жителей умерщвлены.

Обитатели Рума были убиты или ограблены, – рассказывает моссульский историк. – Некоторые из их знати пытались укрыться в большой церкви, которую они называли София. Их преследовали франки. Тогда группа священников и монахов вышла наружу с крестами и евангелиями, умоляя нападавших сохранить им жизнь, но франки не обратили на их молитвы никакого внимания. Они убили их всех и потом разграбили церковь.

Рассказывали также, что какая-то проститутка, пришедшая с франкской экспедицией, уселась на патриарший трон, распевая распутные песни в то время, как пьяные солдаты насиловали греческих монахинь в соседних монастырях. За разграблением Константинополя, одним из наиболее позорных деяний в Истории, последовало, как говорит Ибн аль-Асир, возведение на трон латинского императора Востока, Бодуэна Фландрского, власть которого румляне, конечно, никогда не признали. Уцелевшие представители императорского дворца обосновались в Никее, которая стала временной столицей греческой империи, вплоть до отвоевания Византии через пятьдесят семь лет.
Вместо того чтобы усилить франкские колонии в Сирии, поход на Константинополь нанёс им тяжёлый удар. Дело в том, что для множества рыцарей, пришедших в поисках удачи на Восток, греческая земля теперь открывала лучшие перспективы. Там было легче получить фьеф и стать богатым, тогда как узкая прибрежная полоса вокруг Акры, Триполи или Антиохии уже не казалась искателям приключений привлекательной. Ближайшим следствием отклонения похода стало то, что франки в Сирии лишились подкреплений, которые бы позволили им предпринять новую операцию против Иерусалима, что заставило их просить у султана возобновления перемирия в 1204 году. Аль-Адиль принял такое соглашение сроком на шесть лет. Хотя и находясь теперь на вершине своего могущества, брат Саладина никоим образом не желал бросаться в новые отвоевания. Присутствие франков на побережье его ничуть не беспокоило.
Франки Сирии в большинстве своём хотели, чтобы мир продолжился, но за морем, в первую очередь в Риме, думали исключительно о продолжении враждебных действий. В 1210 году королевство Акра досталось в результате брака Жану де Бриенну, шестидесятилетнему рыцарю, недавно прибывшему с Запада. Смирившись с обновлением перемирия в июне 1212 года сроком на пять лет, он неустанно отправлял к папе послов, настаивая, чтобы тот ускорил подготовку новой сильной экспедиции с тем, чтобы наступление можно было начать летом 1217 года. На деле первые корабли с вооружёнными паломниками прибыли в Акру с небольшим опозданием, в сентябре. За ними скоро последовали сотни других. В апреле 1218 года началось новое франкское вторжение. Оно имело целью Египет.
Аль-Адиль был изумлён и даже разочарован этой агрессией. Разве он не сделал всё возможное с момента своего прихода к власти и даже до этого, во время переговоров с Ричардом, чтобы положить войне конец? Разве он не терпел на протяжении долгих лет нападки религиозных людей, обвинявших его в том, что он изменил делу джихада ради дружбы с белокурыми пришельцами? Проходили месяцы, а этот больной шестидесятилетний человек отказывался верить приходившим донесениям. То, что банда разъярённых аламанов вознамерилась ограбить несколько деревень в Галилее, было делом обычным; это его не беспокоило. Но что после четверти века мира Запад начнёт новое массированное наступление, казалось ему немыслимым.
Однако сообщения становились всё более и более определёнными. Десятки тысяч франкских воинов собрались у города Дамьетта, охранявшего главное ответвление Нила. По распоряжению отца аль-Камиль выступил им навстречу во главе своих войск. Однако устрашённый числом врагов, он решил избежать столкновения. Он благоразумно разбил свой лагерь к югу от портового города с тем, чтобы поддерживать гарнизон, не принуждая себя к большому сражению. Город принадлежал к числу наиболее укреплённых в Египте. Вдоль его стен на востоке и на юге проходила узкая полоса болотистой земли, а на севере и на западе Нил обеспечивал постоянную связь с внутренними территориями. Город мог быть окружён только в случае, если бы враг стал хозяином на реке. Чтобы застраховать себя от подобной опасности, город располагал инженерной системой, представлявшей собой массивную железную цепь, закреплённую с одной стороны на городской стене, а с другой – в цитадели, выстроенной на островке около противоположного берега. Эта цепь преграждала проход по Нилу. Убедившись, что ни одно судно не сможет пройти, если не разорвать цепь, франки яростно накинулись на цитадель. На протяжении трёх месяцев все их атаки отбивались вплоть до момента, когда им пришла мысль соединить вместе два корабля и установить на них нечто вроде плавучей башни, достигавшей высоты цитадели. Они захватили её штурмом 25 августа 1218 года; цепь была разомкнута.
Когда почтовый голубь через несколько дней принёс известие об этом поражении в Дамаск, аль-Адиль был крайне потрясён ею. Было очевидно, что падение цитадели быстро повлечёт за собой падение Дамьетты и что ничто не сможет задержать захватчиков на пути к Каиру. Долгая военная кампания показала, что у аль-Адиля нет ни сил, ни желания руководить ею. Через несколько часов он скончался от сердечного приступа.
Для мусульман подлинной катастрофой было не падение речной цитадели, а смерть старого султана. В соответствии с военным планом аль-Камилю надлежало сдерживать врага, наносить ему ощутимые потери и мешать окончательному окружению Дамьетты. Напротив, по политическим обстоятельствам, начиналась неизбежная борьба за престолонаследие, несмотря на усилия, употреблённые султаном, дабы избавить своих сыновей от такой участи. Ещё при жизни он разделил свой домен: Египет – аль-Камилю, Дамаск и Иерусалим – аль-Муаззаму, Джазиру – аль-Ашрафу, а фьефы помельче – младшим сыновьям. Но он не мог удовлетворить все амбиции: хотя между братьями и царило относительное согласие, некоторые конфликты были неизбежны. В Каире многие эмиры использовали отсутствие аль-Камиля, чтобы попытаться посадить на трон одного из его младших братьев. Государственный переворот чуть было не осуществился, но проинформированный правитель Египта, забыв о Дамьетте и о франках, поднялся по реке к столице, чтобы установить там порядок и покарать заговорщиков. Захватчики без промедления заняли оставленные им позиции. Теперь Дамьетта была окружена.
Хотя и получив помощь своего брата аль-Муаззама, пришедшего с армией из Дамаска, аль-Камиль уже не мог спасти город и ещё в меньшей степени положить конец вторжению. Поэтому его мирные предложения были чрезвычайно щедрыми. Попросив аль-Муаззама разобрать укрепления Иерусалима, он направил франкам послание, заверяя их, что готов отдать им Святой Град, если они согласятся уйти из Египта. Но, чувствуя, что сила на их стороне, франки отказались начать переговоры. В октябре 1219 года аль-Камиль дополнил своё предложение: он отдаст не только Иерусалим, но и всю Палестину к западу от Иордана и в придачу Истинный Крест. На этот раз захватчики взяли на себя труд изучить предложения. Жан де Бриенн высказался положительно, как и все франки Сирии. Но окончательное решение оставалось за неким Пелагием, испанским кардиналом, сторонником беспощадной священной войны, которого папа поставил во главе похода. Он сказал, что никогда не согласится на договор с сарацинами. А чтобы лучше обозначить свой отказ, он приказал незамедлительно начать штурм Дамьетты. Гарнизон, выкошенный боями, голодом и новой эпидемией, не оказал никакого сопротивления.
Теперь Пелагий решил овладеть всем Египтом. Он не пошёл прямо на Каир лишь потому, что было объявлено о предстоящем прибытии во главе крупной экспедиции Фридриха Гогенштауфена, короля Германии и Сицилии, самого сильного монарха Запада. Аль-Камиль, узнавший, конечно, об этих слухах, стал готовиться к войне. Его посланники отправились в страны ислама, чтобы призвать на помощь родных и двоюродных братьев, а также союзников. Помимо прочего он подготовил на западе дельты, неподалёку от Александрии, флот, который летом 1220 года захватил врасплох корабли Запада у Кипра и устроил им полный разгром. Лишив противников таким образом морского господства, аль-Камиль поспешил повторить своё мирное предложение, прибавив к нему обещание подписать перемирие на тридцать лет. Но напрасно. Пелагий усмотрел в этом чрезмерном великодушии доказательство того, что правитель Каира припёрт к стене. Разве не было известно, что Фридрих II получил в Риме императорскую корону и что он поклялся незамедлительно отправиться в Египет? Весной 1221 года или чуть позже он должен прибыть сюда с сотнями кораблей и десятками тысяч солдат. Ожидая его, франкской армии не следует ни вести войну, ни заключать мир.
В действительности же Фридрих прибыл только через восемь лет! Пелагий терпеливо ждал до конца лета. В июле 1221 года франкская армия покинула Дамьетту, решительно взяв путь на Каир. Солдаты аль-Камиля были вынуждены использовать в египетской столице силу, чтобы помешать бегству жителей. Но султан чувствовал себя уверенно, поскольку двое из его братьев пришли ему на помощь: аль-Ашраф с войсками из Джазиры присоединился к нему, чтобы преградить врагам дорогу к Каиру, а аль-Муаззам, пошедший со своей сирийской армией на север, смело встал между противником и Дамьеттой. Что касается самого аль-Камиля, то он с едва скрываемой радостью следил за началом паводка на Ниле. Уровень воды поднимался, а иноземцы не придавали этому значения. В середине августа земля стала столь топкой и скользкой, что рыцарям пришлось остановиться и ретироваться со всей их армией.
Обратное движение едва началось, как группа египетских солдат проявила инициативу по разрушению дамб. Это было 26 августа 1221 года. Через несколько часов вся франкская армия увязла в море грязи, а мусульманские войска перекрыли все отходы. Ещё через два дня Пелагий, не видевший способа спасти свою армию от уничтожения, направил к аль-Камилю посланника с просьбой о мире. Айюбидский суверен продиктовал свои условия: франки должны покинуть Дамьетту и подписать перемирие на восемь лет; взамен их армия могла беспрепятственно добраться до моря. Разумеется, не было больше речи о том, чтобы отдать им Иерусалим.
Отпраздновав эту столь же полную, как и неожиданную победу, многие арабы задались вопросом, насколько серьёзным было предложение аль-Камиля отдать Святой Град франкам? Не было ли всё это приманкой для оттяжки времени? Очень скоро им пришлось вновь вернуться к этому вопросу.
В период тяжёлых неудач, связанных с Дамьеттой, правитель Египта часто думал о том, кто же он такой этот знаменитый Фридрих, «аль-энбарор», прихода которого ждали франки? В самом ли деле он так могуч, как о нём говорят? В самом ли деле он решил вести священную войну против мусульман? Расспрашивая своих помощников, получая сведения от путников, прибывших из Сицилии, того острова, королём которого был Фридрих, аль-Камиль не уставал удивляться. Узнав в 1225 году, что император намерен вступить в брак с Иоландой, дочерью Жана де Бриенна, ставшего правителем королевства Иерусалим, султан решил направить на Сицилию посольство, возглавляемое искусным дипломатом, эмиром Фахреддином Ибн аль-Шейхом. По своём прибытии в Палерму, тот был поражён: да, всё, что говорили о Фридрихе, является сущей правдой! Он превосходно говорит и пишет по-арабски, не скрывает своего восхищения мусульманской культурой, с презрением относится к варварскому Западу и, особенно, к папе Великого Рима. Его ближайшие помощники – арабы, таковыми же являются солдаты его гвардии, которые падают во время молитвы на землю, обратив свой взгляд к Мекке. Проведя все свои молодые годы на Сицилии, бывшей тогда признанным центром арабской науки, этот человек любопытного ума, считал нестоящим делом общение с тупыми и фанатичными франками. В его королевстве голос муэдзина разносился беспрепятственно.
Фахреддин скоро стал другом и доверенным лицом Фридриха. Благодаря ему связи между германским императором и султаном Каира становились всё более тесными. Два монарха обменивались письмами, в которых обсуждалась логика Аристотеля, бессмертие души, происхождение Вселенной. Узнав о том, что его корреспондент обожает наблюдать за животными, аль-Камиль отправил ему медведей, обезьян, верблюдов, а также слона, которого император поручил заботам арабов, заведовавших его личным зоосадом. Султан был очень рад найти на Западе просвещённого правителя, способного понять, как и он, всю бессмысленность этих бесконечных религиозных войн. Поэтому он не замедлил выразить Фридриху своё желание увидеть того на Востоке в ближайшем будущем, добавив, что был бы счастлив лицезреть его в качестве владыки Иерусалима.
Столь щедрый жест становится более понятным, если учесть, что в тот момент Святой Град принадлежал не аль-Камилю, а его брату Муаззаму, с которым он поссорился. По мысли аль-Камиля захват Палестины его союзником Фридрихом привёл бы к созданию буферного государства, которое бы защищало его от происков Муаззама. В более длительной перспективе Иерусалимское королевство, укрепившись, могло бы стать эффективным барьером между Египтом и воинственными народами Азии, угроза со стороны которых уже становилась явственной. Ревностный мусульманин никогда бы не стал столь хладнокровно размышлять об оставлении Святого Града, но аль-Камиль был весьма отличен от своего дяди Саладина. Для него вопрос об Иерусалиме был прежде всего военно-политическим; религиозный аспект учитывался лишь в той мере, в какой он влиял на общественное мнение. Фридрих, отношение которого к христианству было таким же, как и к исламу, придерживался аналогичной точки зрения. Если он и хотел заполучить Святой Град, то только для того, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с папой, который только что отлучил его от церкви в качестве наказания за задержку похода на Восток.
Когда в сентябре 1228 года император высадился в Акре, он был убеждён, что с помощью аль-Камиля сможет триумфально войти в Иерусалим и таким образом заставит замолчать своих врагов. В действительности же правитель Египта оказался в крайне затруднительном положении, поскольку последние события полностью изменили ситуацию на региональной арене. Аль-Муаззам внезапно умер в ноябре 1227 года, оставив Дамаск своему сыну ан-Нассеру, человеку молодому и неопытному. Для аль-Камиля, который теперь мог помышлять о том, чтобы самому овладеть Дамаском и Палестиной, вопрос о создании буферного государства между Египтом и Сирией больше не стоял. Вот почему прибытие Фридриха, просившего по-дружески уступить ему Иерусалим с его окрестностями, не привело султана в восторг. Как человек чести он не мог отказаться от своих обещаний, но прибёг к увёрткам, объясняя императору, что положение неожиданно изменилось.
Фридрих, пришедший всего с тремя тысячами людей, полагал, что взятие Иерусалима будет исключительно формальностью. Поэтому он не мог использовать политику устрашения и постарался смягчить позицию аль-Камиля: «Я твой друг, – писал он ему. – Именно ты побудил меня отправиться в это путешествие. Теперь папа и все короли Запада знают о моей миссии. Если я вернусь с пустыми руками, то потеряю всякое уважение. Во имя Аллаха, дай мне Иерусалим, чтобы я мог ходить с поднятой головой!». Аль-Камиль был тронут и потому послал к Фридриху его друга Фахреддина со множеством подарков и с двусмысленным ответом. «Я ведь, – объяснял он, – должен учитывать мнение людей. Если я отдам тебе Иерусалим, это может повлечь за собой не только осуждение моих действий со стороны калифа, но и религиозное возмущение, которое лишит меня трона». И для императора, и для султана речь шла о том, чтобы сохранить лицо. Фридрих чуть ли не умолял Фахреддина найти для него почётный выход. И тот бросил ему спасительный якорь по предварительному согласию султана. «Народ никогда не примет то, что мы отдаём Иерусалим, столь дорогой ценой завоёванный Саладином, без боя. Напротив, если соглашение относительно Святого Града позволит избежать кровавой войны…» Император всё понял. Он улыбнулся, поблагодарил своего друга за совет и потом приказал своему мизерному войску готовиться к битве. В конце ноября 1228 года, когда он с помпой маршировал к воротам Яффы, аль-Камиль велел известить все мусульманские страны, что нужно быть готовыми к долгой и изнурительной войне с могучим сувереном Запада.
Через несколько недель, не вступив ни в одно сражение, стороны подготовили текст договора: Фридрих получал Иерусалим, коридор, соединяющий его с побережьем, а также Вифлеем, Назарет, окрестности Сайды и мощную крепость Тибнин к востоку от Тира. Мусульмане сохраняли в Святом Граде своё присутствие в секторе Харам аш-Шариф, где располагались их главные святыни. Договор был подписан 18 февраля 1229 года Фридрихом и послом Фахреддином от имени султана. Месяцем позже император отправился в Иерусалим, мусульманское население которого было эвакуировано аль-Камилем за исключением нескольких служителей религии, которым было поручено присматривать за исламскими святыми местами. Императора встретил кади Наблуза Шамседдин, вручил ему ключи от города и препроводил его в качестве сопровождающего. Кади сам рассказывает об этом визите.

Когда император, король франков, прибыл в Иерусалим, я находился около него, как и просил меня аль-Камиль. Я вошёл с ним в Харам аш-Шариф, где он осмотрел малые мечети. Потом мы направились в мечеть аль-Акса, обликом которой он был восхищён также как и видом Церкви Гроба Господня. Он был очарован красотой кафедры и поднялся по ступеням на самый верх. Спустившись, он взял меня за руку и снова повёл к аль-Акса. Там он увидел священника, который хотел войти в мечеть с евангелием в руках. Разгневавшись, император стал ругать его. «Что привело тебя сюда? Клянусь Богом, если кто-нибудь из вас осмелиться сунуться сюда без позволения, я велю выколоть ему глаза!» Священник, дрожа, удалился. В эту ночь я попросил муэдзина не звать к молитве, дабы не портить настроение императору. Но когда я пришёл к нему на следующий день, он спросил меня: «О, кади, почему муэдзины не звали к молитве, как обычно?» Я ответил: «Это я помешал им из уважения к твоему величеству. – Тебе не следовало так поступать, – сказал император, – потому что я провёл эту ночь в Иерусалиме прежде всего, чтобы услышать ночной зов муэдзина».

Во время своего посещения Церкви Гроба Господня Фридрих прочитал надпись, гласившую: «Салахеддин очистил этот святой город от мушрикинов». Это слово, значившие «приобщатели» или даже «многобожники», относилось к тем, кто приобщал других божеств к культу одного Бога. В частности, в данном тексте оно обозначало христиан, приверженцев Святой Троицы. Сделав вид, что он не знает этого, император с удивлённой улыбкой спросил у встретивших его и смущённых его вопросом людей, кто такие эти «мушрикины». Через несколько минут, увидев решётку на входе в эту церковь, он также задал вопрос о её назначении. «Это чтобы сюда не залетали птицы», – ответили ему. И тогда Фридрих позволил себе перед своими ошарашенными собеседниками намёк, очевидно касавшийся франков: «А вот свиньям Господь разрешил сюда проникнуть!» Дамасский хронист, блестящий 43-летний проповедник Сибт-Ибн-аль-Джаузи усмотрел тогда, в 1229 году, в таких высказываниях доказательство того, что Фридрих был ни христианином, ни мусульманином, а «по большей вероятности неверующим». Он прибавляет, полагаясь на свидетельства тех, кто бывал в Иерусалиме, что император «был рыжеволос, плешив и близорук; если бы он был рабом, он не стоил бы и двух сотен дирхемов».
Враждебность Сибта к императору отражала чувства большинства арабов. В других обстоятельствах следовало бы вне сомнения оценить дружеское отношение императора к исламу и исламской цивилизации. Но условия договора, подписанного аль-Камилем, возмутили общественное мнение. «Как только стало известно о передаче Святого Града франкам, – говорит хронист, – страны ислама потрясла настоящая буря. Ввиду пагубности этого события были устроены публичные траурные шествия». В Багдаде, Моссуле, Алеппо люди собирались в мечетях, чтобы изобличить предательство аль-Камиля. Но наиболее сильной была реакция в Дамаске. «Князь ан-Нассер попросил меня собрать народ в главной мечети Дамаска, – рассказывает Сибт, – дабы я поведал о том, что произошло в Иерусалиме. Я не мог не согласиться, ибо к этому меня обязывал мой религиозный долг».
В присутствии разгневанной толпы хронист-проповедник поднялся на кафедру; на его голове был тюрбан из чёрного шёлка: «Тяжкое известие, которое мы получили, поразило наши сердца. Наши паломники не смогут больше посещать Иерусалим, стихи Корана не будут больше звучать в школах этого города. Сколь велик ныне позор мусульманских правителей!» Ан-Нассер лично участвовал в шествии. Между ним и его дядей аль-Камилем началась открытая война. Её ускорило то, что в момент передачи Иерусалима Фридриху египетская армия подвергла Дамаск плотной блокаде. Для населения сирийской метрополии, тесно сплотившейся вокруг своего молодого суверена, борьба с предательством каирского правителя стала лозунгом мобилизации. Однако красноречия Сибта было недостаточно, чтобы спасти Дамаск. Располагая подавляющим численным превосходством, аль-Камиль вышел из этого противоборства победителем, он добился капитуляции города и восстановил в свою пользу единство империи Айюбидов.
В июне 1229 года ан-Нассер был вынужден покинуть свою столицу. Опечаленный, но отнюдь не отчаявшийся, он устроился к востоку от Иордана в крепости Крак, где он оставался в годы перемирия как бы символом твёрдости по отношению к врагу. Ему по-прежнему были верны многие жители Дамаска, и многие поборники религии, разочарованные слишком уж примирительной политикой остальных Айюбидов, сохраняли надежду благодаря этому пылкому князю, побуждавшего своих единомышленников продолжать джихад против захватчиков. «Кто кроме меня, – писал он, – положил все свои силы на защиту ислама? Кто ещё при всех обстоятельствах бился за дело Аллаха?» В ноябре 1239 года, через 100 дней после окончания перемирия, ан-Нассер в результате внезапного нападения овладел Иерусалимом. Это вызвало во всём арабском мире взрыв ликования. Поэты сравнивали победителя с его двоюродным дедом Саладином и воздавали ему хвалу за то, что он таким образом смыл позор, причинённый изменой аль-Камиля.
Однако те, кто восхвалял ан-Нассера, предпочитали не упоминать о том, что он помирился с правителем Каира незадолго до смерти последнего в 1238 году, надеясь, вне сомнения, что тот вернёт ему власть в Дамаске. Точно также поэты старались не говорить о том, что айюбидский князь не стремился защищать Иерусалим после его захвата: посчитав, что город не может противостоять нападению, он поспешил разрушить башню Давида и другие укрепления, недавно возведённые франками, и после этого ушёл со своими отрядами в Крак. Можно сказать, что религиозное рвение не исключает политический и военный расчёт. Дальнейшее поведение этого правителя-экстремиста не может не заинтриговать. В ходе неизбежной войны за престолонаследие, последовавшей за кончиной аль-Камиля, ан-Нассер не замедлил предложить франкам союз против своих двоюродных братьев. Чтобы прельстить иноземцев, он в 1243 году официально признал их права на Иерусалим, предложив даже убрать мусульманских служителей их Харам аш-Шарифа. Аль-Камиль никогда не заходил так далеко в своих компромиссах!

Примечания автора:

Возможно, что аль-Камиль принял в 1219 году святого Франциска Азизского, прибывшего на Восток в тщетной надежде установить мир. Он был выслушан с симпатией, и ему были предложены подарки, прежде чем отправить с эскортом в лагерь франков. По нашим сведениям никакой арабский источник не рассказывает об этом событии.
Дамасский оратор и хронист Сибт аль-Джаузи (1186-1256) написал многотомную всеобщую историю под заглавием «Мираат аз-Заман» («Зеркало времён»), из которой опубликовано только несколько фрагментов.
Относительно удивительной личности, коей являлся император, читай: Benoist-Méchin, Frédéric de Hohenstaufen ou le rêve excommunié, Perrin, Paris, 1980.

044

(Посещено: в целом 65 раз, сегодня 1 раз)

Оставьте комментарий