Василий Бартольд. ТЮРКИ. 12 лекций по истории тюркских народов Средней Азии (11)

012 Курс лекций по истории тюркских народов был написан В.В. Бартольдом по просьбе турецкого правительства и прочитан в переводе на турецкий язык в Стамбульском университете в июне 1926 года. Впервые лекции были напечатаны на турецком языке в 1927 году. В 1932–1935 годах был опубликован немецкий перевод, в 1945 году — французский. Первая публикация на русском языке состоялась в 1968 году.

Василий Бартольд
ТЮРКИ.
Двенадцать лекций по истории тюркских народов Средней Азии
045

Лекция XI

07 Мы не располагаем, к сожалению, ни одним среднеазиатским источником, где бы говорилось о восстановлении мира между монгольскими государствами и о его нарушении. Джемаль Карши, сведения которого доходят до весны 1303 года, ничего не знает о договоре; им только высказывается убеждение, что «наши хаканы» располагают достаточной военной силой для отражения всех попыток Тэмура (внука Хубилая) и его потомков завоевать города Средней Азии. Тот же автор еще называет Туву «крепким столпом» державы Чапара; очевидно, эти слова написаны еще до происшедшей в 1305–1306 годах войны между этими ханами.

Об этой войне и дальнейших событиях, как почти обо всем, что происходило в мусульманской Средней Азии до начала XIV века, мы располагаем только источниками, написанными в Персии. По этим известиям, столкновение произошло между царевичами домов Угэдэя и Чагатая, между Самаркандом и Ходжентом; Тува отправил послов к Чапару, объяснил столкновение «легкомыслием юношей» и предложил прекратить военные действия, а для разбора причин столкновения созвать третейский суд в Ташкенте. Чапар согласился, но чгатайские царевичи скоро нарушили это перемирие, вероятно, не без согласия Тувы, хотя сам он не выступал. Кроме Мавераннахра, были произведены грабежи на Таласе. В это время войско Тэмура напало на пограничные посты Чапара у Иртыша и Алтая; при этом определенно говорится, что эти войска призвал Тува. Покинутый почти всеми, Чапар всего с 300 всадниками пришел к Туве и подчинился ему; таким образом, восстановилось преобладание в Средней Азии дома Чагатая. Междоусобия продолжались еще некоторое время, до курултая, созванного летом 1309 года царевичем Кебеком[184], сыном Тувы (Тува умер еще в 1306 году). Почти все царевичи дома Угэдэя частью ушли, частью лишились своих владений; из всех сыновей Хайду только один, Шах, сохранил особую тысячу и особый юрт.

С этим междоусобиями персидский историк Вассаф[185]связывает полный упадок земледелия и торговли в Мавераннахре и Туркестане. В Мавераннахре культурные традиции были настолько продолжительны, что о полном исчезновении городов и земледельческих поселков не могло быть и речи, но в более северных областях постепенно установилось то положение, о котором говорит арабский автор Омари[186], писавший со слов человека, бывшего в Туркестане: «В Туркестане теперь можно найти только развалины, более или менее хорошо сохранившиеся. Издали видишь хорошо построенное селение, окрестности которого покрыты цветущей зеленью. Приближаешься к нему в надежде встретить жителей, но находишь дома совершенно пустыми. Все жители страны — кочевники и нисколько не занимаются земледелием».

Курултай 1309 года не прекратил бедствий Туркестана. Ханом был провозглашен старший брат Кебека, Эсен-Бука[187] (первая часть имени — монгольское слово); при нем Туркестан подвергся нашествию монгольских войск из Китая; местность по Кобуку и притокам Верхнего Иртыша тогда была пограничной областью государства великого хана; войска, вторгшиеся оттуда в чагатайские владения, разграбили ставки Эсен-Буки, зимнюю (около Иссык-Куля) и летнюю (около Таласа). Из рассказа анонимного историка начала XV века можно заключить, что грабежи производились не только войсками врагов, но и войсками самого чагатайского хана. По этому рассказу, Эсен-Бука и Кебек выступили со своими войсками против врагов, вторгшихся со стороны Кара-Ходжа; Эсен-Бука шел из Кашгара, Кебек — из Алмалыка. Первый опустошал местности на своем пути в расчете, что таким образом в случае поражения врагу ничего не достанется, а в случае победы можно будет легко все восстановить. Кебек, наоборот, заботился о поддержке благосостояния областей, через которые проходил, чтобы в случае победы население враждебного государства под влиянием слухов о его справедливости легче перешло на его сторону, а в случае поражения его собственные подданные были на его стороне и облегчили ему отступление. Эсен-Бука был разбит, вследствие чего и Кебек должен был отступить. Во время отступления войско Эсен-Буки терпело большие бедствия и было вынуждено есть своих коней, тогда как войско Кебека везде находило все необходимое.

Преемником Эсен-Буки был Кебек (1318–1326), царствование которого, по-видимому, имеет большое значение в истории постепенного подчинения среднеазиатских монгольских ханов мусульманской культуре. Подобно своим предшественникам, Кебек оставался язычником, но переселился в Мавераннахр, даже в южную часть его, и построил для себя дворец на расстоянии двух с половиной фарсахов, то есть около 15 верст, от города Нахшеба, по нижнему течению Кашкадарьи. В смысле «дворец» монголами, даже в самой Монголии, употреблялось слово карши, и авторы того времени называют это слово монгольским, хотя оно встречается уже в «Кутадгу билик» и у Махмуда Кашгарского, причем последний даже не говорит, употреблялось ли оно только восточными тюрками или также западными. Тюрки, по-видимому, заимствовали его из языка коренного населения Китайского Туркестана. По этому дворцу город Нахшеб получил название Карши, сохраненное им и до сих пор, хотя местоположение нынешнего города не соответствует местоположению ни Нахшеба домонгольского периода, ни города XIV века. Таким образом, и в Туркестане мы видим пример обычного в Монгольской империи перенесения названия ханского дворца на город.

Другим нововведением Кебека была чеканка монеты с именем хана; как и в Персии, чеканились серебряные монеты большие и малые, динары и дирхемы, причем динар равнялся шести дирхемам. Монеты по-прежнему чеканились в больших торговых городах Мавераннахра, Бухаре, Самарканде, Отраре, Термезе. По имени Кебека эти монеты и потом назывались «кебеки», и с этим словом иногда ошибочно сближали русское «копейка». Были примеры чеканки, как в Золотой Орде, анонимной монеты с тюркской надписью кутлуг болсун, но уйгурскими буквами. Насколько известно, нет примера употребления на монетах чагатайских ханов монгольских слов; тем более удивительно, что впоследствии мы на некоторых монетах Тимура встречаем написанные арабскими буквами монгольские слова угеману — «мое слово».

Переселение в Мавераннахр и постройка дворца не означали отказа от кочевой жизни; западная часть долины Каш-кадарьи привлекала кочевников, преимущественно в летнее время, еще со времени Чингисхана, который провел там лето 1220 года. Еще больше, чем Кебек, усвоил мусульманскую культуру его брат Тармаширин[188], принявший ислам; но и Тармаширин даже зимой принимал путешественника Ибн Баттуту в шатре.

Нет никаких указаний на то, чтобы чагатайские ханы того времени знали монгольский язык. Ибн Баттута представляет себе Кебека говорившим по-тюркски; Тармаширин встретил Ибн Баттуту приветствием по-тюркски. Духовный руководитель хана, имам Хусам ад-дин аль-Яги, говорил по-персидски, но хан каждый день после ранней утренней молитвы до восхода солнца произносил зикр[189] по-тюркски. Некоторые тюркские термины, приведенные у Ибн Баттуты, перешли в монгольский язык из уйгурского и употреблялись во всех монгольских государствах, например термин ал тамга (в Персии иногда сокращенно ал) — «алая печать»; хранитель печати заведовал всем письменным делопроизводством и знал, по-видимому, и арабский язык, так как служил для Ибн Баттуты переводчиком. Интересно, что Ибн Баттута употребляет тюркское той («пир») в смысле курултай. По словам Ибн Баттуты, той был ежегодно устраивавшимся собранием, куда приходили потомки Чингисхана, эмиры, знатные женщины и начальники войск. В это время той не созывался, что было одним из тех обвинений, которыми оправдывалось восстание против Тармаширина.

По словам Омари, принятие ислама Тармаширином содействовало оживлению торговых сношений между Мавераннахром и другими мусульманскими областями; но тот же факт увеличил отчуждение между Мавераннахром и восточными областями чагатайских владений. По словам Ибн Баттуты, существовал обычай, по которому хан раз в год ездил на восток, в области, пограничные с Китаем, где был Алмалык, все еще считавшийся столичным городом; между тем Тармаширин четыре года кряду оставался в областях, смежных с Хорасаном. Тармаширин отнюдь не отказывался от войн с мусульманскими государствами из преданности исламу; в самом начале своего царствования, в 1326 году, он совершил неудачный поход на Хорасан, после чего персидские монголы взяли и разграбили Газну; в 1329 году он вторгся в мусульманскую Индию и дошел почти до Дели. Но во внутреннем управлении он, как видно из приведенных выше слов Ибн Баттуты, был нарушителем монгольского обычного права (ясака) даже независимо от принятия им ислама. Нарушителем ясака называет Тармаширина и мусульманский анонимный автор начала XV века, хорошо знавший степные предания.

Вследствие этого в Туркестане возобновились смуты, продолжавшиеся до 1346 или 1347 года и окончившиеся фактическим уничтожением ханской власти в Мавераннахре и полным отделением Мавераннахра от восточных областей. Как происходили военные действия и отразились ли они на дальнейшем упадке городской жизни, не может быть установлено; рассказ о военных действиях мы находим только у Ибн Баттуты, и этот рассказ как по хронологическим датам, так и в других отношениях находится в полном противоречии с рассказами историков. Несомненно, что в ближайшие годы после низложения и убиения Тармаширина местопребывание хана вновь было перенесено на восток и что вместе с этим на некоторое время уменьшилось влияние ислама. При хане Джен-кши[190] (до 1338 года), монеты которого чеканились и в Мавераннахре, католические миссионеры смогли построить около Алмалыка прекрасную церковь. По словам мусульманского анонима, Дженкши «советовался о делах с бахшиями», то есть буддийскими жрецами. Антимусульманская реакция, однако, не могла иметь прочного успеха, и уже в начале 1340-х годов в Мавераннахре был возведен на престол один из шейхов тюркского происхождения, очевидно считавшийся потомком Чингисхана. Этот шейх, потом сделавшийся султаном, был некоторое время наставником известного бухарского святого Беха ад-дина Накшбенда[191]. В биографии этого святого рассказывается, что он видел во сне тюркского святого Хаким-Ата (сам Беха ад-дин, несомненно, был таджиком) и этот сон был истолкован ему в том смысле, что его наставником будет дервиш из тюрок; когда Беха ад-дин встретил тюркского дервиша Халиля, этот дервиш произвел на него сильное впечатление, и он понял, что предсказание относилось к нему. Беха ад-дин оставался при Халиле и после возведения его на престол; после смерти Халиля он понял ничтожность земных благ и стал вести жизнь подвижника.

В исторических сочинениях среди имен чагатайских султанов мы не находим имени Халиля; у Ибн Баттуты упоминается среди правителей смутного времени Халиль, сын чагатайского царевича Ясавура; ему будто бы удалось победить Бузана[192], первого преемника Тармаширина (ни Дженкши, ни другие ханы, о которых говорят историки, у Ибн Баттуты не упоминаются), и взять не только Алмалык, но даже Каракорум и Бешбалык; впоследствии он заключил мир с китайским императором и вернулся в Самарканд и Бухару. Его главным сподвижником был владетель Термеза Ала аль-Мульк, сейид, носивший титул Худавенд-заде; впоследствии Халиль по наущению клеветников из тюрок казнил Ала аль-Мулька, и этот поступок был причиной утраты им власти; он был взят в плен гератским владетелем Хусейном и будто бы жил в плену еще весной 1347 года, когда Ибн Баттута покинул Индию.

Несмотря на фантастичность рассказа, существование Халиля доказывается монетами с именем султана Халилаллаха, чеканенными в Бухаре в 742 и 743 годах хиджры (1342–1344). Историки знают только одного султана из сыновей Ясавура, Казана[193] (монеты с его именем мы также имеем), жившего подобно Кебеку и Тармаширину в долине Кашкадаарьи, построившего для себя дворец Зенджир-сарай, в двух стоянках от Карши, и погибшего в 1346 или 1347 году в борьбе с восставшими главарями кочевников. Пока нет ответа на вопрос, можно ли признать имена Казан и Хал ил аллах двумя именами одного и того же хана.

Власть в Мавераннахре после смерти Казана перешла к тюркским эмирам; так они называются в персидских источниках; в том же значении тюрками употреблялось слово бег, иногда также монгольское нойон. Первым из таких эмиров был Казаган[194]; его зимним местопребыванием было место Сали-Сарай на Амударье (ныне селение Сарай, выше Термеза); вероятно, оно имело такое же значение при чагатайских ханах; по словам анонима начала XV века, в Сали-Сарае был похоронен хан Казан. Судя по названию, там был ханский дворец; берег Амударьи издавна был местом зимовки для кочевников, в 1220–1221 годах там проводил зиму Чингисхан. Летом Казаган переходил в горную местность около города Мунка, или Бальджуана.

Казаган и его преемники возводили на престол подставных ханов, сначала из рода Чагатая, потом также из рода Угэдэя; монеты с именами этих ханов чеканились только в Мавераннахре, от Термеза до Отрара и Исфиджаба, или Сайрама, включительно. Мы знаем, что власть эмиров Мавераннахра распространялась и на северную часть Афганистана, но нумизматических доказательств этого факта, по-видимому, нет. Восточные области бывшего чагатайского ханства политически совершенно отделились от Мавераннахра; там были свои ханы и свои верховные, или улусные, эмиры, некоторое время возводившие на престол ханов. Дальнейшая история Средней Азии сложилась так, что в Мавераннахре эмиры держали власть в своих руках; из их среды вышла такая исключительная личность, как Тимур, создавший обширную державу, которую наследовали, хотя и в меньшем размере, его потомки, постепенно отказывавшиеся от обычая прикрывать свою власть подставными ханами. С другой стороны, на востоке возникла династия ханов, постепенно лишивших всякой власти эмиров. Первый из этих ханов, Туклук-Тимур[195], родился в 730 / 1329–1330 году и сделался ханом 18 лет от роду, то есть в 748 / 1347–1448 году. Это хронологическое совпадение заставляет предполагать причинную связь между низложением Казан-хана и возведением на престол Туклук-Тимура, хотя в источниках никаких указаний на такую связь нет и вообще время окончательного распадения бывшего чагатайского государства не определяется. Нет точных данных и о том, когда произошло политическое отделение Алмалыка от Мавераннахра; миссионер Мариньолли[196], проезжавший через Алмалык в 1341 году, говорит, что он там построил церковь и свободно проповедовал, несмотря на гибель нескольких миссионеров незадолго перед этим, но не приводит имени хана, которому тогда принадлежал Алмалык. После гонителя христиан, царевича из потомков Угэдэя Али-султана (впрочем, его называют жестоким тираном и мусульманские историки), правил Мухаммед-Пулад; есть монета с именем «Мухаммед», чеканенная в Алмалыке в 1345 году (шабан 746 года хиджры). Насколько известно, это последняя монета из Алмалыка. Имена всех этих ханов впоследствии настолько были забыты монголами, что пользовавшийся монгольскими преданиями в XVI веке Мухаммед-Хайдар[197] называет Туклук-Тимура сыном Эсен-Буки, едва ли бывшего в живых после 1318 года.

В более ранних источниках отцом Туклук-Тимура назван другой сын Тувы — Эмиль-ходжа; чтобы примирить разногласие источников, Абулгази предполагает, что Эмиль-ходжа, или, как он пишет, Иль-ходжа, носил также прозвание Эсен-Бука. Как по более ранним, так и более поздним источникам о ханском происхождении Туклук-Тимура ничего не было известно; его мать после смерти своего мужа-царевича или, по другим известиям, еще при его жизни вышла за какого-то эмира; Туклук-Тимур вырос в доме этого эмира и считался его сыном. Очень вероятно, что рассказ о ханском происхождении Туклук-Тимура был придуман тем эмиром из рода дуглат, которым он был возведен на престол, за отсутствием в восточной части Чагатайского улуса подлинного отпрыска ханского рода.

По всей вероятности, мы совершенно не могли бы представить себе, даже в самых общих чертах, строй жизни Средней Азии в XIV–XV веках, если бы не такое историческое событие, как образование империи Тимура, вызвавшее, отчасти по почину самого Тимура, обширную историческую литературу. Рассказы о походах Тимура заключают в себе большое число имен его сподвижников, с указанием, из какого рода они происходили, где жили они сами и их предки; известия о словах и действиях самого Тимура, его друзей и врагов также дают ценный материал для характеристики той среды, из которой вышел Тимур.

Составленная по почину Тимура уроженцами Персии на персидском языке история его царствования дошла до нас в трех редакциях; из них первоначальная была издана в 1915 году в Петрограде Академией наук по единственной рукописи, находящейся в Ташкенте. Вторая редакция, принадлежащая Низам ад-дину Шами[198], доведенная до 1403 года и уже носящая придуманное самим Тимуром заглавие «Зафар-наме» («Книга побед»), до сих пор полностью не издана; кроме ее рукописи, находящейся в Лондоне, существует полный список, включенный в историческую компиляцию, составленную в 1417 году Хафиз-и Абру[199], рукопись которой имеется в Константинополе. Более всего известна третья редакция «Зафар-наме» Шереф ад-дина Иезди[200], начатая в 1419 году и законченная в 1425 году.

Остается в рукописи также целый ряд других трудов, относящихся к истории Тимура, в том числе анонимный труд по всеобщей истории, составленный около 1412 года для одного из внуков Тимура, султана Искандера[201]. Этот труд, сохранившийся, насколько известно до сих пор, только в двух рукописях, находящихся в Лондоне и Ленинграде, цитируется в моем исследовании об Улугбеке[202] как «Аноним Искандера». Подобно Шереф ад-дину, автор писал в Фарсе, но был лучше знаком со среднеазиатскими преданиями, обычаями и взглядами. Этим сочинением, наравне с трудом Низам ад-дина Шами, пользовался Хафиз-и Абру при составлении своего обширного исторического труда, начатого в 1423 году для другого внука Тимура, Байсункара[203]. Полного экземпляра этого труда до сих пор не найдено; содержание той части, которая относится к царствованию Тимура, нам известно преимущественно по сочинению более позднего историка, Абд ар-Раззака Самарканди[204], доведенному до 1471 года.

Кроме этих и других сочинений на персидском языке упоминается еще хроника «Тарих-и хани» («История хана»), написанная по распоряжению Тимура уйгурскими бахши уйгурским алфавитом на уйгурском языке. Так говорит узбекский автор начала XVI века, по-видимому еще имевший в руках экземпляр этой книги. Под словом бахши в этом случае следует понимать, конечно, не буддийских жрецов, но составляющих документы, написанные уйгурским шрифтом, чиновников; мы знаем, что такие чиновники были не только у чагатайских ханов и Тимура, но также у потомков Тимура во второй половине XV века. По-видимому, в этой книге, как и в тех степных преданиях, которыми пользовались Аноним Искандера и Мухаммед-Хайдар, излагались не столько исторические рассказы, сколько легенды и эпические сказания. Очень вероятно, что уйгурскими секретарями Тимура была придумана легенда о том значении, которое будто бы имели в Средней Азии предки Тимура еще со времени Чингисхана и даже раньше.

Европейские ученые часто выражали сожаление об утрате «Истории четырех улусов», будто бы составленной внуком Тимура, Улугбеком, на персидском языке. Ссылки на это сочинение мы находим у Хондемира[205], историка XVI века; кроме того, автор, писавший, вероятно, также в XVI веке по-персидски в Мавераннахре (две рукописи этого труда находятся в Лондоне, по одной напечатан еще в 1839 году малоудовлетворительный английский перевод), называет свой труд сокращением труда Улугбека, хотя, несомненно, вносит в него и некоторые добавления. Но из слов Хондемира видно, что «История четырех улусов» в действительности была составлена не Улугбеком, а только от его имени и вообще воспроизводила труд Рашид ад-дина и введение к труду Низам ад-дина Шами с незначительными дополнениями. Утрата этого труда, таким образом, не составляет большой потери для науки.

Вообще нет основания полагать, чтобы среднеазиатская историография эпохи монголов и Тимуридов создала или могла создать такой труд, который мог бы быть поставлен наравне с трудом Рашид ад-дина. Вероятно, и в Средней Азии были известны те сказания монгольской «Золотой книги» (XIII век), которые, кроме Персии, получили литературную обработку в Китае; но сведений об использовании тех же сказаний в Средней Азии мы не имеем. Яркие картины кочевой жизни, казалось бы, должны были обеспечить труду Рашид ад-дина популярность среди тюркских народностей, но, по-видимому, эта сторона его труда была оценена среди западных тюрок, в Малой Азии, раньше, чем в Туркестане. В Туркестане труд Рашид ад-дина вместе с историей Тимура Шереф ад-дина Иезди был переведен на тюркский язык только в начале XVI века для узбекского хана Кучкунджи[206]; в Малой Азии уже в XV веке труд Рашид ад-дина был в широкой степени использован для «Истории сельджукского дома», написанной (некоторые части этого труда были только переводом персидских трудов Равенди[207] и Ибн Биби[208]) для тюркского султана Мурада II[209](1421–1451). Между прочим, автор воспользовался приведенными у Рашид ад-дина изречениями Чингисхана, перевел их на тюркский язык и смело приписал их мифическому предку своего народа Огуз-хану. Одним из тюркских ученых было высказано предположение, что здесь отразилось подлинное тюркское законодательство, которому будто бы подражал Чингисхан, но из сопоставления персидского текста с тюркским ясно видно, что подлинником является первый, переводом — второй. В одном месте тюркский автор читал в персидской рукописи «собака» вместо «камень», вследствие чего в тюркском тексте вместо упавшего в воду камня говорится об упавшей в воду собаке.

Сопоставление сведений Рашид ад-дина с тем, что рассказывали в Туркестане в XIV и XV веках о событиях XIII века, ясно показывает, что эти рассказы не основывались ни на каких действительных происшествиях и только придумывались для того, чтобы объяснить и оправдать фактически установившееся положение. Это происходило одинаково в государстве Тимура и в отделившихся от Мавераннахра восточных областях. Тимур происходил из отюреченного монгольского племени барлас (по-монгольски «барулас»), владевшего местностью по Кашкадарье. Мы знаем от Рашид ад-дина, что одним из эмиров Чагатая был Карачар из рода барлас, считавшийся потом предком Тимура; но ни о Карачаре, ни о его ближайших потомках не говорится у Рашид ад-дина, чтобы они принимали сколько-нибудь выдающееся участие в управлении государством; между тем предание, как оно сложилось при Тимуре, говорит о Карачаре и его потомках как о таких же полновластных правителях чагатайского государства, каким потом был Тимур. Эта власть будто бы основывалась на письменном договоре, впервые заключенном еще между прадедом Чингисхана Кабул-ханом[210] и его братом Качули, предком Карачара, и потом возобновлявшемся несколько раз; говорится даже о письменном документе, будто бы исчезнувшем во время смут XIV века. Таким же образом представители другого отюреченного монгольского племени, дуглатов, владевшие в середине XIV века обширной областью, заключавшей в себе, кроме Китайского Туркестана, Фергану и южную часть Семиречья до Иссык-Куля, утверждали, что их предок Уртубу[211] получил эту область еще от Чагатая; между тем Рашид ад-дин говорит о племени дуглат, что среди его представителей вплоть до времени самого Рашид ад-дина не было никого, кто бы достиг почета и славы.

Обращает на себя внимание то значение, которое имели как в западной, так и в восточной части Средней Азии в то время отюреченные монгольские племена. Историки не дают нам перечисления родов, на которые делились кочевники обоих государств, но среди отдельных названий родов почти нет названий прежних тюркских народностей. В государстве Тимура упоминается род кипчак, но не упоминается род карлук; уйгуры упоминаются как род или народность, из которой происходили тюркские секретари (бахши) Тимура и его потомков; но ничего не говорится о территории, которая была бы занята уйгурами, как некоторыми другими родами. Рашид ад-дин говорит только о четырех тысячах монгольского регулярного войска, данных Чингисханом Чагатаю.

Большое число названий монгольских народностей, встречающихся среди названий кочевых родов Средней Азии в XIV веке, заставляет полагать, что впоследствии в Туркестан пришло значительное число монголов. По-видимому, представители одной и той же народности поселялись в нескольких местах; часто мы встречаем одно и то же название среди родов, подчиненных Тимуру, и родов, живших в восточных областях. К числу таких родов принадлежит и род дуглат; из этого рода происходил пользовавшийся полным доверием Тимура эмир Давуд, муж его сестры Кутлуг-Туркан (Теркен). Таким же родом в восточных областях был род барлас.

Замечательно, что название «чагатай» сохранилось только за кочевниками государства Тимура, хотя в восточных областях имели гораздо больше значения ханы, считавшиеся потомками Чагатая. Кочевники этих областей назывались монголами, их страна — Моголистаном. Так, без «н» произносилось народное название монголов в Средней Азии с самого начала, хотя в монгольских текстах всегда писалось монгол; единственные из переселившихся на запад монголов, до сих пор сохранивших свой язык (это племя живет в Афганистане), тоже называют себя моголами. Считая себя чистыми представителями среднеазиатских кочевых традиций, моголы с презрением называли чагатаев людьми смешанного происхождения, метисами (караунас); с другой стороны, чагатай, как представители традиций среднеазиатской монгольской государственности, называли моголов разбойниками (джете). Это название, которое в европейской науке иногда пытались толковать в смысле названия древних гетов, в действительности употреблялось, как мы уже видели, в том же смысле, как в XV веке в тюркской Средней Азии слово казак — в смысле отрядов кочевников, отделившихся от того государства, к которому они принадлежали, и находившихся с ним в состоянии войны.

Не вполне ясно, в какой степени моголы XIV–XV веков еще были монголами по языку и можно ли считать вражду между монголами и чагатаями национальной враждой между монголами и тюрками. Есть некоторые указания, что язык моголов был монгольским; еще в начале XVI века Бабур говорит, что его дядя Ахмад-хан Могольский[212] носил прозвание Алачи и что это слово «на языке моголов и калмыков» значит «убийца». Мухаммед-Хайдар считал моголов и киргизов одним и тем же народом и видел всю разницу между ними в том, то моголы приняли ислам, тогда как киргизы оставались в то время язычниками. Потомки Ахмад-хана, во всяком случае, были по языку тюрками; уже сын Ахмад-хана, Саид-хан[213], умерший в 1533 году, писал стихи по-персидски и по-тюркски.

Мухаммед-Хайдар отличает моголов от коренного населения Восточного Туркестана и понимает под Моголистаном преимущественно степи от Балхаша, составлявшего границу между Моголистаном и Узбекистаном, на западе и до страны калмыков на востоке; на севере границу составляли Эмиль и Иртыш, на юге — Фергана и области Восточного Туркестана от Кашгара до Баркуля (собственно, Барс-куль). В XVI веке моголы были вытеснены оттуда калмыками и киргизами, но оставались в Кашгарии, где их, по словам Мухаммед-Хайдера, насчитывалось около 30 000. Условия в Кашгарии неблагоприятны для сохранения кочевой жизни, и после исчезновения, в конце XVII века, ханской династии моголы должны были скоро слиться с местным оседлым населением и утратить свое название. По языку в Кашгарии, по-видимому, давно уже не было разницы между кочевниками и оседлыми поселенцами; название кенджек, существовавшее в XI веке при Махмуде Кашгарском, по-видимому, давно было забыто. В стране моголов поэтому с самого начала не было, как в стране чагатаев, противопоставлений между тюрками и таджиками, или сартами, хотя бытовые отличия на востоке, где кочевники меньше подчинились влиянию мусульманской культуры, были еще больше. У моголов особенным уважением пользовались воины, проводившие в молодости некоторое время в полном одиночестве в пустынях, горах или лесах, на расстоянии одного или двух месяцев пути от ближайшего жилья, питаясь мясом и одеваясь в шкуры убитых ими животных. У чагатаев такого обычая, конечно, не могло быть.

Чагатай при Тимуре считали себя вполне мусульманским войском, хотя по своей внешности и военному устройству оставались верны традициям Чингисхана. Связанное с именем Чингисхана обычное право кочевников обозначалось старотюркским словом тору, переделанным в тура. Тимура и чагатаев обвинили даже в том, что для них тура Чингисхана стояла выше шариата; на этом основании сирийскими богословскими авторитетами была издана фетва, по которой Тимур и его подданные не признавались мусульманами. В 1372 году послу Тимура было сказано в Хорезме: «Ваше царство — область войны, и долг мусульман — сражаться с вами». Резким внешним отличием Тимура и его воинов от прочих мусульман были сохраненные ими, по монгольскому обычаю, косы, что подтверждается и некоторыми среднеазиатскими иллюстрированными рукописями того времени. Когда при осаде Дамаска (1400–1401 годы) внук Тимура Султан-Хусейн изменил деду и перешел на сторону осажденных, то ему прежде всего отрезали косу и заставили переменить одежду.

Понимание подробностей деления чагатаев на племена и роды несколько затрудняется неясностью терминологии; в одном и том же значении употребляются термины улус, имевший, как мы видели, и гораздо более обширное значение (говорится об улусе Джучи или улусе Чагатая), иль и тюмень, по-видимому, также монгольское аймак. Слово тюмень в значении «множество, десять тысяч» перешло в тюркский язык из языка коренного населения Кашгарии; впоследствии термин тюмень чаще, чем к кочевникам и войску, применялся к массе оседлого населения. Мухаммед-Хайдер различает в Кашгарии (по его выражению, в Кашгаре и Хотане) четыре класса: тюмень — крестьянство, каучин — войско, аймак — кочевников, имевших право на определенное количество хлеба, тканей и т. п., и класс чиновников и духовенства. Вероятно, второй и третий класс вместе составляли моголов. Термин тюмень в Новейшее время в Бухаре употреблялся для обозначения жителей равнин, в противоположность горцам — кихистани. Положение чагатаев в государстве Тимура сравнительно с оседлым населением яснее, чем у восточных авторов, определяется у испанского посла Клавихо[214], видевшего их в августе 1404 года: «Они могут ходить везде, где хотят, со своими стадами, пасти их, сеять и жить где хотят, и зимой и летом; они свободны и не платят податей царю, потому что служат ему на войне, когда он их призовет».

Особенным значением среди чагатаев пользовались четыре рода: арлат, джалаир, каучин и барлас. Слово каучин, как мы видели, первоначально было названием не отдельного рода или племени, но названием привилегированной части войска; по словам Шереф ад-дина Иезди, так называлась собственная тысяча хана. Очень вероятно, что из каучинов происходил первый правитель Мавераннахра из чагатайских эмиров Казаган (1346–1358), внук которого впоследствии был побежден и убит Тимуром. Названия трех остальных родов были первоначально названиями монгольских национальностей; в чагатайском государстве каждый из этих родов владел определенной территорией; арлаты жили в северной части Афганистана, джалаиры — на Сырдарье около Ходжента, барласы — в местности по Кашкадарье. Наравне с родовыми единицами упоминаются, как отдельные части чагатаев, имевшие своих предводителей и свою территорию отряды, образовавшиеся в свое время вокруг отдельных ханов или царевичей и после их смерти сохранившие их имя. Так, около Балха упоминается «кебекский тюмень»; по словам Анонима Искандера, Кебек в царствование своего брата Эсен-Буки получил право собрать вокруг себя богатых людей (очевидно, кочевников, владевших наибольшим количеством стад) из каждого улуса; от этих людей, по словам историка, происходили те, «которые теперь с гордостью называют себя собственными людьми Кебека». По словам того же источника, к Кебеку присоединился потом улус его побежденного врага царевича Ясавура; но при Тимуре ясавури упоминаются отдельно как род, живший около Самарканда; их глава, эмир Хизр, владел Самаркандом и по словам Анонима Искандера.

Самая тесная связь была, конечно, между Тимуром и родом барлас, к которому он сам принадлежал; отдельные представители этого рода часто называются «братьями» Тимура. С эмирами арлатов и джалаиров Тимур долго боролся за власть, даже после своего провозглашения главой чагатайского государства; улус джалаиров был объявлен в 1376 году уничтоженным, и его остатки были распределены по отрядам других эмиров. Среди особенно близких Тимуру эмиров упоминаются, однако, не только барласы, но и представители других родов; одним из них был Ак-Буга из рода найман, подобно многим другим сподвижникам Тимура, заранее определивший для себя место погребения около предполагавшегося (в Шахрисябзе) места погребения самого Тимура. Замечательно, что эти местные кладбища называются тем же словом (мурчал), как место отряда или отдельного воина во время битвы.

Этот рассказ и многие другие свидетельствуют о популярности Тимура среди чагатаев вообще, особенно среди их главарей. К военному элементу своей страны Тимур, несомненно, чувствовал себя гораздо ближе, чем к городскому и сельскому населению, хотя и Тимур совершил поступок, который в глазах кочевников обоих среднеазиатских государств, чагатайского и могольского, был особенным преступлением: сделал если не своим постоянным местопребыванием, то своей столицей большой город и стал воздвигать в нем постройки. Переход кочевников, их царевичей и главарей в города считался нарушением ясака Чингисхана. Предписание «всегда кочевать, никогда не становиться оседлыми» приписывалось и малоазиатскими тюрками Огуз-хану, причем в этом случае употреблен термин отурак, этимологически ближе стоящий к современным европейским словам с этим значением (рус. оседлый, фр. sédentaire, нем. seßhaft), чем употребляемое теперь в Средней Азии слово джатак. Ненависть к городам была в Моголистане, конечно, упорнее, чем на западе. Еще во второй половине XV века, когда потомки Тимура давно успели прославиться своими постройками в Самарканде и Герате, могольский Юнус-хан[215] из-за неудовольствия своих моголов должен был отказаться от своего намерения поселиться в Аксу, хотя этот пункт тогда «только по сравнению с Моголистаном мог считаться городом». Когда Юнус-хан несколько лет спустя занял Сайрам и потом Ташкент и поселился там (в Ташкенте находится его могила), часть моголов ушла от него вместе с сыном самого хана, Ахмадом, остававшимся и впоследствии, в противоположность своему отцу и старшему брату, настоящим степным воином по привычкам и наружности. Таковым видел его еще в 1502 году его племянник Бабур.

В чагатайском государстве о возмущении на этой почве кочевников против своего властителя говорится только в рассказах о событиях XIV века. Историки хвалят Казагана за то, что он оставался верен кочевой жизни, зимовал на берегу Амударьи, проводил лето в горах около Бальджуана, не трогал земель оседлого населения. Его сын Абдулла[216], не спросив позволения у отца, совершил набег на Хорезм; хорезмийцы откупились от него за 200 томанов (2000000 серебряных динаров); Казаган, узнав об этом, выразил сыну резкое порицание за беспричинное нападение на земли мусульман. О правлении Казагана говорится, что при нем и тюрки, и таджики пользовались полным благоденствием. Абдулла после отца тоже правил хорошо, но вызвал неудовольствие некоторыми действиями, как, например, решением сделать своим местопребыванием Самарканд; поэтому он был низложен эмирами меньше чем через год после смерти Казагана. После нескольких лет смуты власть перешла к внуку Казагана, эмиру Хусейну[217]. Он задумал сделать своей столицей Балх; Тимур уговаривал его не делать этого, указывая на судьбу его дяди; Хусейн не послушался; произошло восстание, в котором принял участие сам Тимур. Хусейн был убит; власть перешла к Тимуру, который тотчас сделал сам то, за что упрекал Абдуллу и Хусейна: избрал своей столицей большой город, именно Самарканд, и построил в нем стены и цитадель.

Ханы и эмиры переходили в города, конечно, не одни, но с некоторым числом своих соплеменников; трудно было примирить интересы пришельцев с интересами прежних жителей, на которых, несомненно, и без того вредно отражалось управление главарей кочевников и происходившие среди них междоусобия. Об основании при Хайду и Туве города Андижана Аноним Искандера говорит, что ханы привели туда много народа из всех своих владений; еще в эпоху автора представители каждого народа, то есть, вероятно, каждого рода бывших кочевников, имели в этом городе свой квартал.

Тимур кроме тюркского языка знал персидский, имел некоторое понятие не только об исламе как религии, но также о мусульманской науке и искусстве, привлекал отовсюду в Самарканд ученых и художников, проводил новые каналы, строил в Самарканде великолепные здания, вообще старался производить на современников своей созидательной деятельностью не менее сильное впечатление, чем разрушительной. К этой стороне его деятельности тюркские элементы его государства не имели почти никакого отношения. Наиболее тюркской страной из покоренных Тимуром культурных стран был Хорезм; мастера из Хорезма выстроили для Тимура великолепный дворец Ак-сарай в Шахрисябзе; но в этом здании, кроме названия, по-видимому, не было ничего тюркского; среди надписей на стенах есть много персидских стихов, но ни одного тюркского. Сам Тимур, по-видимому, не интересовался поэзией, ни тюркской, ни даже персидской; нет никаких указаний на то, чтобы он знал персидских поэтов, если не считать анекдотического рассказа о встрече его с Хафизом[218], может быть, в 1387 году. Заботу о духовных интересах своих тюркских подданных Тимур проявил только постройкой великолепного здания над могилой главного тюркско-мусульманского святого, Ахмада Ясеви (других построек Тимура вне Самарканда и его окрестностей не было); но грамота о вакфе в пользу этого здания, дошедшая до нас, составлена по-персидски.

КОММЕНТАРИИ

184. Кебек-хан (ум. 1326) — потомок Чагатая, хан Чагатайского улуса с 1318 года. Убит в результате заговора.
185. Вассаф аль-Хазрат (полное имя — Шихаб ад-Дин Абдаллах ибн Фазлаллах Ширази) — персидский историк XIV века. Был чиновником в государстве Хулагуидов, пользовался покровительством Рашид ад-дина. Автор так называемой «Истории Вассафа», задуманной как продолжение «Истории мирозавоевателя» Джувейни.
186. Аль-Омари (полное имя — Аль-Омари Шихаб ад-Дин Ахмад ибн Яхья ибн Фадлаллах аль-Омари ад-Димашки; 1301–1349) — арабский энциклопедист, географ, историк. Был секретарем египетского султана, имел доступ к архивам мамлюкского государства. Сведения, изложенные в его произведениях, не встречаются ни у одного автора.
187. Эсен-Бука — хан Чагатайского улуса в 1309–1318 годах.
188. Тармаширин-хан (ум. 1334) — потомок Чагатая, хан Чагатайского улуса с 1326 года. Убит в результате заговора.
189. Зикр — исламская духовная практика, заключающаяся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Бога.
190. Дженкши-хан — хан Чагатайского улуса в 1336–1338 годах.
191. Баха ад-дин Накшбенд (полное имя — Баха (Беха) ад-дин Мухаммад бин Бурхан ад-дин Мухаммад аль-Бухари; 1318–1389) — суфийский учитель, считается основателем самого значительного суфийского тариката (ордена) Накшбанди (фактически был пятым шейхом тариката). После смерти был признан святым и покровителем Бухары. Над его могилой был воздвигнут мавзолей — место паломничества среднеазиатских мусульман.
192. Бузан-хан (ум. 1336) — потомок Чагатая, хан Чагатайского улуса с 1334 года.
193. Казан-хан (ум. 1346) — потомок Чагатая, хан Чагатайского улуса с 1342 года. После его гибели Чагатайский улус распался на два отдельных государства: Мавераннахр и Моголистан.
194. Казаган (ум. 1358) — правитель Мавераннахра с 1346 года. Носил титул эмира, так как не был Чингизидом.
195. Туглук-Тимур-хак (Туклук-Тимур; ок. 1329–1362 или 1363) — первый хан Моголистана с 1347 года, хан западного Чагатайского улуса (Мавераннахр) с 1360 года.
196. Джованни де Мариньолли (ок. 1290 — после 1357) — итальянский монах-францисканец, путешественник, дипломат, папский легат и епископ.
197. Мухаммед-Хайдар (полное имя — Мирза Мухаммад Хайдар Дулат; 1499–1551) — государственный деятель и военачальник Яркендского ханства, автор ряда исторических трудов.
198. Низам ад-Дин Абд ал-Васи Шами (ум. 1431) — среднеазиатский историк, автор написанной на фарси хроники правления Тимура.
199. Хафиз-и Абру (наст, имя — Шиххаб ад-дин Абдаллах ибн Лут-фаллах ибн Абу ар-Рашид ал-Хавафи; ум. 1430) — персидский историк, географ; составитель компендиумов по всемирной истории.
200. Шереф (Шараф) ад-дин Иезди (ум. 1454) — историк и поэт эпохи Тимуридов, придворный правителей области Фарс — сына Тимура Шахруха и внука Тимура Ибрагима.
201. Искандер Султан-мирза (1384–1414) — правитель Ферганы в 1394–1400 годах, Хамадана в 1403–1409 годах, Фарса 1409–1414 годах.
202. Улугбек (полное имя — Мухаммед Тарагай ибн Шахрух ибн Тимур Улугбек Гураган; 1394–1449) — правитель державы Тимуридов, внук Тимура. Математик, астроном, астролог. Основал обсерваторию. Главный научный труд — «Новые Гурагановы астрономические таблицы», точность которых не имела в то время равных.
203. Байсункар (Байсонкур; полное имя — Гияс ад-дин Байсункар ибн Шахрух; 1397–1433) — Тимурид, правитель ряда областей и городов; покровительствовал искусствам — историкам, музыкантам, каллиграфам.
204. Абд ар-Раззак (полное имя Кемаль-ад-дин Абд ар-Раззак ибн Исхак Самарканди;1413–1482) — среднеазиатский историк, автор хроники «Место восхода двух счастливых звезд и место слияния двух морей».
205. Хондемир (полное имя — Гияс ад-Дин ибн Хумам ад-Дин аль-Хусейни Хондемир; 1475 — ок. 1536) — персидский историк, служил при дворах Тимуридов и Сефевидов.
206. Кучкунджи-хан (1452–1530) — правитель Бухарского ханства с 1510 года.
207. Равенди (полное имя — Абу Бекр Наджм-ад-дин Мухаммед; ум. после 1206) — персидский историк. В 1181–1189 годах — придворный каллиграф сельджукского султана Тогрула II, с 1190 года — воспитатель сыновей хамаданского эмира Фахрад-дина Алави. Его труд «Отдохновение сердец и чудо радости» содержит историю государства Сельджуков с начала XI века по 1199 год.
208. Ибн Биби (полное имя — Насреддин Яхья ибн Меджедеддин Мехмед; ум. 1272) — летописец государства Сельджуков, автор так называемой «Хроники Ибн Биби», которая охватывает события с 1188 по 1272 год.
209. Мурад II (1404–1451) — султан Османской империи в 1421–1444 годах и с 1446 года.
210. Кабул-хан (Хабул-хаган) — монгольский правитель, возглавлявший в первой половине XII века крупное объединение родов; прадед Чингисхана.
211. Уртубу, Урту-Борак — в середине XIII века правитель Манглай-Субе — территориально-политического образования, включавшего южную часть Моголистана.
212. Султан-Ахмад-хан I (Алача-хан; 1465–1504) — хан Восточного и Центрального Моголистана и Турфанского округа с 1485 года.
213. Султан-Саид-хан Абу-л-Фатх (1487–1533) — основатель и первый хан (с 1514 года) Яркендского ханства, а также в 1514–1522 годах Центрального Моголистана.
214. Руй Гонсалес де Клавихо (ум. 1412) — испанский дипломат и путешественник, посетивший в 1404–1405 годах двор Тамерлана в Мавераннахре во главе посольства короля Кастилии и Леона Энрике III. Оставил дневник, который вел на протяжении трех лет своего путешествия.
215. Юнус-хан (1415 или 1416–1487) — хан Моголистана в 1468–1485 годах, с 1485 года хан только Западного Моголистана.
216. Абдулла (ум. 1359) — правитель Мавераннахра с 1358 года. Убит в результате заговора.
217. Хусейн (ум. в 1370) — правитель Мавераннахра, носил титул эмира, так как не был Чингизидом.
218. Хафиз (полное имя — Хаджа Шамс ад-Дин Мухаммад Хафиз Ширази; ок. 1325–1389 или 1390) — персидский поэт; его стихи считаются вершиной персидской лирической поэзии.

04

(Посещено: в целом 344 раз, сегодня 1 раз)

1 комментарии

  1. В предлагаемой работе В.В. Бартольд а излагается история возникновения и развития тюркских народов на территории современного Казахстана и прилегающих землях.

Оставьте комментарий